Нет. Она не сломается.

Она уже пережила одно чудовище. Второму не позволит даже вырасти.

Солнце садилось рано. Август близился к концу, и воздух наполнялся сыростью. Казалось, сама природа пыталась смыть следы всего, что случилось.

Переждав немного, Аделин вышла за калитку, не предупредив никого. Подол длинного платья шуршал по гравию, шаги глухо отдавались по узкой дорожке, ведущей к холму. За спиной оставался их дом: слишком тесный, слишком полный памяти и молчания.

Она шла, будто что-то звало ее. Не конкретный голос, скорее смутное ощущение правильного пути. Напряжение в воздухе. Словно каждый шаг приближал ее к чему-то новому и одновременно тому, где она уже была.

На вершине холма открывался вид на долину. Вдалеке — темнеющий лес, серые поля, цепь низких деревень, застывших в дымке. И там же — он.

Замок.

Словно вырезанный из самой ночи, его каменный силуэт возвышался над деревьями, с башнями, уходящими в небо, и острыми, как клыки, шпилями. Его окна казались черными и слепыми. Его угольные стены — как будто тлеющими изнутри, хотя солнце уже почти скрылось за горизонтом.

Легенды о нем Аделин слышала с детства. Замок лорда Грея. Говорили, что он покинут. Что владелец уехал за границу. Или умер. Или не был человеком вовсе. Эти легенды повторялись много раз, передавались из уст в уста, обрастая все более неожиданными подробностями.

Но замок не выглядел покинутым.

Он смотрел своими окнами на нее. Этого нельзя было увидеть издалека, но это чувствовалось кожей.

Ветер пробежал по траве, и вдруг стало холодно. Аделин обхватила себя руками, хотя внешнего холода не почувствовала, только странную дрожь изнутри. Она знала, почти ощущала, что где-то там, за закрытыми окнами, кто-то стоит. Кто-то живой видит ее.

И девушке почему-то не хотелось, чтобы этот кто-то отводил от нее взгляд.

Когда она вернулась, было уже затемно. Дверь скрипнула, как обычно, и снова захлопнулась слишком громко. В доме было темно, только в гостиной горела лампа. Мать спала, уронив голову на подушку. Брат сидел рядом, не отрывая взгляда от книги — но не переворачивал страниц.

Он знал, что она ушла. И, вероятно, знал, зачем.

— Ты долго, — только и сказал он. Без упрека, без вопроса. Просто констатация.

Аделин ничего не ответила. Прошла мимо, в свою комнату. Сбросила платье, оставив его на полу. Расплела волосы. Не зажгла свет. Легла, не чувствуя ни усталости, ни сна.

Но он пришел все равно.

И был не ее.

Она идет босиком по холодному каменному полу. На ногах кровь, еще теплая, липкая, оставляет тяжелые следы. В руках — пусто. Но пальцы дрожат, будто только что сжимали что-то тяжелое. Орудие. Грех.

Позади — свет тусклый, как отблеск факела, который должен был погаснуть еще столетия назад. Впереди — тьма. Но она идет туда без страха, без ранее преследующего ее ощущения вины.

Стены вокруг сжимаются, словно живые. Камень будто пульсирует, дышит, просто существует рядом с ней и вместе с ней. Где-то рядом — зеркало, и на мгновение она видит свое отражение — но не себя. Губы в крови, глаза чужого цвета. И в них — власть, сила, которая, словно шторм, может сбить с ног.

За поворотом — дверь, приоткрытая.

Внутри — он.

Высокий, внушительный, как сама ночь. Черты лица выточены словно скульптором. Глаза — бездна, в которую хочется шагнуть. Руки — медленные, невыносимо медленные, каждое их движение выверено с точностью, словно во время постановки в театре. Взгляд — с застывшей в нем вечностью.

— Ты пришла, — говорит он.

— Ты звал, — отвечает она.

Он протягивает руку. Она тянется навстречу. И вдруг — вспышка. Рывок. Мир рассыпается.

Аделин проснулась в темноте.

Сердце бешено колотилось, к горлу подступила тошнота. Пальцы сжали простыню, так сильно, что стало больно.

Все казалось слишком реальным: запах крови, холод гладкого камня, его голос и тени, словно это был не страшный сон, а что-то большее.

Утро было пасмурным. Свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, был блеклым, болезненным. В доме пахло холодным чаем, воском свечей и чем-то застарелым: то ли тоской, то ли тлением.

Аделин спустилась в столовую босиком, с распущенными волосами, в старом сером платье. Она не смотрела на мать, сидевшую в кресле у окна в черном, словно в трауре по самому добродетельному человеку на свете. Только пальцы матери дрожали, сжимая платок, а глаза были пусты, как у выжженной куклы.

— Мы поговорим, — сухо произнес Эдвард, ее брат, не поднимая головы от чашки.

Аделин молча села напротив. Он поставил чашку на блюдце, чистый звон фарфора резанул по нервам.

— Ты больше не ребенок, Аделин. Тебе двадцать четыре. Ты позор для семьи, если останешься незамужней.

— Ах вот как, — ее голос был мягким, почти ласковым. — Мы снова говорим о чести. После… всего.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Отец выбирал тебе жениха. Он был…

— Слишком стар? Или слишком похож на папеньку, чтобы отказать ему в удовольствии? — выплюнула она, и голос прозвучал холодным, как лезвие.

Эдвард вскочил.

— Прекрати! Ты всегда его ненавидела. Всегда! Я думал, из-за строгости, правил… Но, может, тебе просто удобно, что его нет?

Мать взвизгнула, словно в нее вонзили нож. Шатаясь, поднялась и оттолкнула стул.

— Что ты такое говоришь, Эдвард⁈

— Я говорю, — он уже не сдерживался, — что она рада! Что это она сбросила его с лестницы! Я это чувствую. С первого дня.

— Ты что⁈ Все не так… — в шоке прошептала Аделин.

В комнате повисла гробовая тишина.

А потом мать бросилась к дочери и ударила — звонко, со всей силы. На лице не было ни скорби, ни сомнений, только кипящая ярость.

— Ты тварь! Ты убила моего мужа! Моего мужа, Аделин! За ним никогда не водилось греха, он был благородным, уважаемым, строгим, но справедливым! Как ты смеешь⁈

Аделин не отступила, не заплакала. Только посмотрела на мать, будто видела ее впервые.

— Может, ты заслуживаешь того же, что и он, — тихо сказала она.

И вышла, оставив за собой не тишину, а надрывные всхлипы матери и крики брата.

На улице пахло грозой, хотя небо оставалось тяжелым и серым. Аделин вырвалась за калитку, будто сбежала из клетки, и глубоко вдохнула — сырой, горький, пьянящий воздух. Грудь сдавило. Она зажмурилась, стараясь спастись не от льющихся слез, а от бешеного, тошнотворного чувства, будто земля под ней качнулась.

«Если не сегодня, то когда?»

Она шла по тропинке, утопая в высокой траве, что цеплялась за подол платья, оставляя следы росы и грязи. На горизонте, за полосой деревьев, поднимался силуэт замка — темного, острого, почти нереального. Он казался вырезанным из самой ночи, даже днем.

Смерть отца ничего не изменила.

Она осталась чужой в этом доме. Запятнанной. Сломанной.

Мать поверила в его святость. Брат — в ее вину.

И вдруг ей стало ясно: свобода не приходит с чьей-то смертью. Она приходит, когда сама решаешь и идешь навстречу страху.

Ветер тронул ее волосы, словно невидимая рука.

У ворот, заросших плющом, замок казался выше, чем в детстве. Он словно смотрел на нее. Ждал.

Впервые за долгое время сердце забилось чаще от живого, горячего волнения.

«Пусть будет так. Пусть я сорвусь. Пусть это меня погубит».

Аделин распахнула ворота и шагнула внутрь.

Тишина внутри была иной: плотной, вязкой, обволакивающей, но не удушающей. Воздух загустел — ни звука пения птиц, ни скрипа, ни шелеста. Только ее шаги и стук сердца — ритм приближающегося чего-то невозможного.

Она не спешила и не колебалась. Пальцы касались железной ограды, обвитой плющом: от прикосновения к листу кожа не зудела, будто растение знало, кого впускает. Или заманивает.

Каменная дорожка вела к замку, мимо мертвых клумб и фонтанов без воды. Все выглядело заброшенным, но не забытым — словно кто-то наблюдает. Как будто все это живое.