С самого рассвета небо сжималось в серую тьму, и дождь — не проливной, не ледяной, но пронизывающий и вязкий, как сырость в погребах старинных домов, — тихо стекал по плащам, вползал под воротники, цеплялся за пряди волос, превращал лица в безликие маски. Аделин Моррис стояла у самого края могилы, недвижимая, как статуя скорби, не пытаясь спрятаться под зонтами, под которыми укрывались дамы позади нее. Ветер, нетерпеливый, как дикое животное, рвал с ее плеч траурную черную вуаль, но она не придерживала ее руками, не поправляла, словно отдавшись на волю судьбы.

За все время похорон Аделин не пролила ни слезы.

— Он был человеком твердых убеждений, — вещал чей-то уставший мужской голос, пастора, должно быть. — Мужем. Отцом. Наставником…

«‎Тираном, — отозвалось внутри у девушки. — Садистом. Существо с каменным сердцем, чье биение, наконец, прекратилось — и хвала небесам за это».

По левую руку мать прижимала кружевной платок к лицу, скрывая дрожь губ. Ее плечи вздрагивали, будто от ураганного ветра, но на самом деле это были почти ничем не сдерживаемые рыдания. Брат, Эдвард, застыл справа от Аделин, будто высеченный из камня: губы сжаты, взгляд сух и пуст, подбородок напряжен. Он теперь стал главой всего небольшого рода Моррисов. Ему решать: кому — наследие, кому — долги, кому — молчание. Он контролировал, кому что принадлежит.

Аделин не желала принадлежать никому и ничему.

— Мисс Моррис, примите мои глубочайшие соболезнования, — проговорила миссис Хатчингс, соседка по владениям, словно заговорчески склонившись к ней. В ее голосе дрожало что-то неуверенное, как в хрупком бокале на шатком столе. — Ваш отец был истинным джентльменом…

Аделин едва заметно улыбнулась. Улыбка ее была ледяной, без благодарности и без фальши. Лишь тишина и взгляд, устремленный туда, где за туманными холмами чернел острием шпиля старый замок.

Грейхолл.

— Он все еще стоит, — прошептала Аделин себе под нос.

— Простите? — переспросила миссис Хатчингс, опешив.

— Замок, — повторила Аделин чуть громче, хотя совсем не интересовалась этим диалогом. — Его видно. Даже отсюда. Интересно, живет ли там кто-нибудь?

Женщина смутилась, словно ребенок, уличенный в лжи:

— Поговаривают, что давно он пуст…

Аделин наклонила голову набок. Ей было искренне любопытно. Потому что в последние недели в его черных окнах вновь начали мерцать огни. А по ночам, она готова поклясться, доносилась музыка.

Старики рассказывали, что лорд Гидеон Грей исчез полвека назад. Кто-то утверждал, что умер. Иные — что был проклят. Что служил самому дьяволу или стал им сам. Что сын его поднял руку на отца, убил родителя и занял место повелителя тьмы.

Но в этот день, день похорон человека, отнявшего у нее голос, волю и всякую надежду на справедливость, которая в итоге все-таки восторжествовала, Аделин думала лишь о том, что мрак в стенах замка, быть может, честнее траура, облекающего ложь в черные кружева.

Когда ритуальное прощание было завершено — последние горсти земли легли на гроб, слова пастора рассыпались в воздухе, как пепел, и толпа на кладбище начала редеть, — Аделин осталась стоять в одиночестве. Стояла, как страж над тайной, которую никто не должен был разгадать. Мать удалилась, опершись на руку Эдварда, вся в слезах, сломленная этой душевной болью. Брат тоже не оглянулся.

Аделин знала: он догадывается.

Он всегда был внимателен. Даже в ту последнюю ночь, когда отец вновь вошел в ее комнату — с хрипом голодного зверя, с тяжестью власти, которую он обрушивал на дочь, — Эдвард, кажется, уловил нечто. Звук. Тень. Подозрение. Уже потом почти убедился в своих подозрениях, когда нашел тело, распростертое у подножия лестницы. Когда заметил следы на перилах. Когда отыскал в подвале запачканную кровью кочергу, спрятанную торопливо, но не отмытую дочиста.

Но брат не произнес ни слова.

И она не призналась. Ни ему, ни себе. Не признала, что действовала с ясной решимостью. Не рассказала, как ждала и сколько терпела. Что в тот момент, когда отец вновь заговорил о «браке» с пожилым другом семьи — о сделке, как о товаре из рук в руки, — в ней что-то навсегда оборвалось.

Он хотел взять ее еще раз. В последний раз. Прежде чем передать другому — как передают скотину на ярмарке.

Все как-то закрутилось, они вышли в коридор. Он поскользнулся у самой лестница. Она подтолкнула.

Один толчок — и три года ужаса оборвались, как потрепанная нить.

Но потом… потом она спустилась следом за отцом и увидела, что он еще дышит. Еще держится и цепляется за жизнь. Она видела, как он пытается встать. В его глазах не было страха — только ярость, которую она знала слишком хорошо. И тогда она взяла ближайший к ней тяжелый предмет и ударила.

Раз.

Два.

Три.

Ее окружила тишина, как будто защищая от произошедшего.

Только сердце, ее собственное сердце, предательски стучало так громко, что казалось, даже стены далекого замка дрогнут, не говоря уже о собственном доме.

Она думала: будет бояться. Оцепенеет. Заплачет. Но нет. Все, что пришло, было холодным.

Освобождение.

Пустота.

Спокойствие.

Дом после похорон встретил их тяжестью неподвижного воздуха и запахом пыли, будто сама смерть впиталась в старые обои. Мать ушла к себе, прикрывая лицо платком, рыдая не столько по мужу, сколько по собственной разрушенной жизни.

Эдвард молча прошел в кабинет, сбрасывая перчатки с рук. Остановился у камина, где не разжигали огонь с самой весны.

Аделин не пошла к себе. Она осталась стоять в дверях, наблюдая за братом.

Он теперь стал хозяином и явно старался вжиться в эту роль. Все в его движениях стало чуть более уверенным, чуть медлительнее, как у человека, который знает, что за ним последнее слово. Спина выпрямлена. Плечи прямые. Голос стал тише, но тверже, особенно когда он говорил с прислугой.

Он унаследовал манеру отца быть резким. Даже его запах — кожа, табак, мыло — теперь отдавал чем-то слишком знакомым.

Аделин почувствовала, как внутри поднимается волна тошнотворного жара.

— Ты что-то хотел сказать мне у могилы? — она все-таки решила начать этот неприятный диалог первой, но ее голос прозвучал почти безжизненно.

Он обернулся и посмотрел сестре прямо в глаза.

— Нет, — ответил он. — Просто… ты слишком спокойна, как для дочери.

А ты — слишком собран… — она чуть качнула головой, будто сама себе не поверила, — как для сына.

Он прищурился. В этом взгляде она увидела тень — не подозрения, нет. Хуже. Попытку все понять и простить.

— Наш отец был сложным человеком, — сказал Эдвард тихо. — Но он все равно был…

— Наш отец? — перебила она. — Да, именно. «Наш отец». И все, что ты хочешь мне сказать, ты уже сказал этой фразой.

Она уже повернулась, чтобы уйти, но он произнес сдержанно:

— Если ты что-то сделала… я хочу знать, что это было не просто…

— Что? Не просто случайность? Или не просто справедливость?

Он замолчал.

В какой-то миг в его осанке проступило нечто до боли знакомое — властность, не терпящая возражений. Похожий наклон головы. Та же складка между бровей.

Как у отца.

И что-то внутри нее сорвалось.

— Не смей, — прошипела она. — Не смей быть на него похожим.

— Аделин… — Он шагнул к ней, как будто хотел утешить.

Она резко отступила. Сердце гремело в груди, руки дрожали. На мгновение ей почудилось, что если он дотронется, она снова увидит свой самый страшный кошмар. Почувствует прикосновение настоящего ужаса. Его присутствие. Или что-то другое, еще более страшное.

— Не подходи ко мне. Никогда. Не таким.

Эдвард остался стоять. Смотрел, как она разворачивается и уходит, шагая быстро, как будто спасаясь от чего-то.

Аделин поднялась в свою комнату, заперла дверь и, прижавшись спиной к прохладной панели, впервые за все это время позволила себе вдохнуть глубже.