Аделин выгнулась навстречу, сама не ожидая, насколько сильно в ней тоже горела эта потребность — не просто быть с ним, а раствориться, стать частью этой опасной, древней жажды.

Он ласкал ее — сначала медленно, дразняще, наслаждаясь каждым звуком, что срывался с ее губ. А потом глубже. Смелее. До тех пор, пока она не вскрикнула, задыхаясь, захлебываясь в собственном восторге.

Он смотрел на нее из-под тяжелых век, глаза горели алым отблеском. Почти срывался.

— Я могу остановиться. Еще могу.

— Не смей, — выдохнула она. — Не сейчас.

Он резко потянул ее на себя, руками сжимая бедка, и медленно вошел в нее. Сдержанно. Но с каждым толчком словно слетали все запрели. Он больше не целовал, ласки закончились — он брал то, что считал по праву своим. И все в ней отзывалось: страхом, телесным восторгом, жаждой продолжения.

Она тонула в нем, в ритме, в биении его бедер, в тяжелых стонах, что он больше не пытался удержать.

Он снова шептал ее имя — как заклинание, как клятву, как предсмертную мольбу.

Он был ее. И он знал: это его гибель.

Но уходить не хотел. Не теперь.

Когда она обвила его ногами, прижимая ближе к себе, крепче, будто просила — глубже, сильнее, навсегда — он потерял остатки контроля.

И когда все стихло, и в их телах осталась только дрожь, а в комнате — соленый воздух и запах греха, он лежал, прижавшись к ней лбом, и впервые за долгие десятилетия был по-настоящему жив.

Он все еще был внутри нее, и даже когда их движения замерли, что-то между ними не отпускало их тела друг от друга.

Влечение не ослабевало. Напротив — нарастало. Тело Гидеона контролировало его разум.

Аделин провела пальцами по его спине — медленно, с нажимом, почти царапая, будто чертила заклинание. Гидеон вздрогнул от прикосновения и чуть прикусил ее нижнюю губу, погружаясь в поцелуй, в котором не оставалось ни капли сдержанности.

— Опять? — прошептала она, касаясь его шеи губами.

— Сколько позволишь, — голос его стал хриплым, почти неузнаваемым. — Или пока не сожжем друг друга дотла.

Он лег на бок, увлекая ее за собой, и ее бедро легло поверх его. Он скользнул ладонью вдоль ее позвоночника — медленно, по-хищному, будто снова размечал себе путь.

Она не остановила его. Наоборот — чуть выгнулась, подалась ближе.

Он понял это без слов.

Его рука опустилась ниже, к внутренней стороне бедра — снова дразня, снова пробуждая дрожь, которая, казалось, уже почти утихла.

— Ты — как яд, — выдохнула Аделин, сжав в кулаке простыню. — Я чувствую тебя даже в венах.

Гидеон ухмыльнулся.

— А ты — настоящие проклятие. Я знал, что не выживу, если хотя бы раз коснусь тебя.

И все же снова вошел в нее — глубже, медленнее, чтобы чувствовать, как ее тело вновь принимает его.

На этот раз — без слов. Только ритм. Только дыхание. Только звук, который слышался при прикосновении кожи о кожу и стоны, приглушенные влажными поцелуями.

Она ловила его взгляд, цеплялась пальцами за плечи, царапала, не сдерживаясь, — и он позволял.

Он не просто хотел ее. Он горел в ней, как в пламени.

Когда она кончила во второй раз — дрожа, слабея, с его именем на губах, он не сдержался. Он последовал за ней, крепко прижимая к себе, как если бы в этом объятии он мог спрятать ее от собственной тьмы.

А потом…

Они долго лежали в тишине. Только их дыхание и ночь.

— Я все равно жалею, что не сказал тебе правду, — прошептал он, поглаживая ее плечо, когда думал, что она уснула.

Аделин не ответила. Она уже догадывалась. Но пока молчала.

Потому что знала — новое утро принесет теперь не только рассвет. Они еще не знали, кто из них сгорит первым — но оба уже были охвачены огнем.

Тишина замка казалась плотной, почти ощутимой. Аделин стояла у окна, наблюдая, как по гладкой поверхности озера скользит туман. Она не знала точно, что побуждало ее к действию — скука, страх или непреодолимая потребность вернуть себе хоть частицу контроля. Но сегодня она решила исследовать замок.

Комнаты, мимо которых она проходила за последние дни, были величественными, но безжизненными, будто застыли во времени вместе со своим хозяином. Стены скрывали множество дверей — одни вели в пустующие залы, другие оказались заперты. Аделин запоминала их — как опытный писатель, она знала, что иногда важна не сама находка, а путь к ней.

Она не надеялась найти что-то конкретное, но интуиция подсказывала: в этом доме должно быть больше, чем ей показывали. Ее шаги глухо отдавались в коридорах, словно замок сам прислушивался.

В одной из дальних галерей она набрела на еще неизученную библиотеку. Дверь не скрипнула — наоборот, открылась удивительно легко. Внутри пахло пылью, старыми страницами и чем-то еще — слабым, почти неуловимым запахом трав. Сотни, а может, тысячи книг — на полках, в нишах, на длинных столах. Она медленно провела пальцами по корешкам, будто касаясь чьей-то памяти.

Некоторые тома были древними, с кожаными обложками и потемневшими страницами. Названия — на латыни, греческом, иногда на незнакомых ей языках. Но между ними затесалась и современная проза — словно кто-то собирал эту библиотеку не одно столетие.

Она взяла с полки одну из книг — тонкий том без названия. На первых страницах — размашистый, неровный почерк. Дневник? Ритуальные записи? Она не была уверена. Но язык… был странно знаком. Будто она уже читала эти строки, только во сне.

Аделин опустилась в потертое кресло у камина. Страницы тонкой книги шуршали под ее пальцами — старинная бумага, слегка ломкая, пожелтевшая по краям. Почерк — наклонный, нервный — принадлежал явно не одному автору: строки сменялись веками, языками, но темы оставались пугающе одинаковыми.

Она перелистнула несколько страниц и наткнулась на фразу, от которой перехватило дыхание.

«Они не обращают случайных. Они зовут тех, в чьей крови уже течет тьма. Тех, кто познал, каково это — отнять жизнь. Кто не только выжил после этого, но и не отвернулся от своей природы. Так рождаются новые из нас. Так продолжается род».

Аделин застыла. Слова словно зазвенели в ней, болезненно отозвались где-то под грудиной. Не от страха. От узнавания.

Она вспомнила отца. Кровь на своих руках. Не ужас — облегчение. Страшное, безмолвное, затянутое, но — да, тогда это было именно оно. И с того момента внутри нее будто что-то пробудилось.

Она подняла взгляд на потемневшие витражи. В библиотеке не было зеркал. Ни одного. Но сейчас ей совсем не хотелось видеть свое отражение.

Неужели он знал это о ней с самого начала?

Гидеон.

Он не сделал ее такой. Он нашел ее такой.

Она продолжала читать. Все глубже проваливалась в текст, в себя, в ту тень, что с каждым словом разрасталась внутри.

«Чтобы стать одним из нас, ты должен отказаться от образа, который носил при жизни. От всего, что удерживало тебя в мире смертных. Тело останется — но ты перестанешь принадлежать себе. Пожертвуешь именем, отражением, сердцем. Только тогда ты будешь достоин бессмертия».

Пожертвовать отражением.

Теперь она понимала. В зеркалах нельзя увидеть того, кто утратил последнюю привязку к человечности. Не потому, что они боятся серебра, не потому, что это проклятие. Нет. Это выбор. Это отказ.

Аделин медленно поднялась, подошла к оконному стеклу и вгляделась в тьму за ним — тьму, от которой когда-то пряталась, и к которой теперь тянулась.

Он все это время вел ее по кругу, шаг за шагом, приближая к ответу. Он знал. Он видел. Убийство отца не сделало ее монстром — оно пробудило то, что всегда было частью ее. Она не сожалела. Она не каялась.

Она была готова.

Готова отказаться от страха. От зеркал. От дневного света и шорохов прошлого.

Он не просто хотел сделать ее вампиром. Он уже начал.

Аделин прикрыла глаза и позволила себе впервые назвать это желание. Четко. Без стыда.