Она хотела этого.

Хотела быть как он.

Он не просто хотел сделать ее вампиром. Он уже начал.

Аделин смотрела в мутное стекло, в собственное отражение, все еще существующее — пока. И чувствовала, как оно теряет для нее значение.

Быть бессмертной — значит не бояться потерь. Не бояться быть собой. Не просить. Не ждать. Не подчиняться.

Она была готова отказаться от всего, что удерживало ее в прежней жизни. От имени, от воспоминаний, от лица в зеркале. От боли, которую приносила зависимость. От страха, что за нее снова кто-то решит.

Ради власти над собственной жизнью.

Ради свободы выбирать.

Ради способности никогда больше не быть слабой.

Теперь все стало ясно. Все его намеки, все шаги. Убийство отца не сделало ее чудовищем — оно доказало, что она уже не человек. Просто еще не перешла черту.

Но она хотела перейти.

И знала — он будет ждать, пока она сама ее переступит.

Замок дышал тишиной. Той особой, глубокой тишиной, которая больше не пугала Аделин, а отзывалась в ней чем-то родным. Она шла без свечи, не оглядываясь, не прячась от теней. Тени были теперь ее.

Камень под ногами хранил память — шаги, шепоты, кровь. Здесь все было пронизано присутствием тех, кто когда-то жил и умер ради власти. Или ради того, чтобы не умереть вовсе.

Она помнила путь. Не потому что запомнила — потому что чувствовала его телом. Все внутри знало, куда идти.

И вот — дверь. Она не скрипнула. Просто открылась. Как будто ждала. Как будто признавала.

Внутри — все так же, как в ту ночь, когда он привел ее сюда.

Круглый зал с витражами, отливающими в темноте мертвыми цветами. Потолок, уходящий вверх, как готический купол. Каменные стены, пропитанные вечностью. И в центре — он. Камень. Алтарь. Или стол. Или трон.

Из камня, черного как грех.

Аделин подошла ближе. Прикоснулась. Холод пронизал кожу, но внутри было тепло. Пульсирующее, глухое, как зов.

На этом камне, поняла она, начиналось бессмертие. И кончалась жалость к себе.

Гидеон привел ее сюда, когда она еще сомневалась. Когда она еще была мягкая, смертная, полная вопросов. А теперь — она пришла сама. Не за ответами. А за тем, что ждет по ту сторону.

Она провела рукой по отполированной поверхности, оставляя след. Ее кровь когда-то уже пролилась здесь — она чувствовала это. Или прольется еще.

И, может быть, в следующий раз — не случайно.

Она села на край алтаря, опустив ноги, словно на трон. Как на престол.

Она не молилась. Здесь никто не молится. Здесь выбирают.

И она выбрала.

Тишина дрогнула.

Аделин не обернулась сразу — она знала, кто стоит в дверях. Не по звуку шагов, не по дыханию — по тому, как замер воздух, как замок словно затаил дыхание.

Он смотрел на нее.

И она наконец повернулась. Медленно. Без испуга. Без покорности. Без просьбы.

Он стоял, как всегда, затмевая собой все пространство. Вечный, чуждый, и все же — сейчас почти родной. Его взгляд не был хищным, не был теплым. Он был одобрительным. Будто он ждал. И дождался.

Между ними не было слов. Только пауза — острая, жгучая, как прикосновение к холодному камню.

— Скоро ты будешь готова, — сказал он наконец. Его голос отозвался в ее груди, как эхо в пустом храме.

А потом он ушел. Без жеста, без предупреждения, без прощания.

Просто исчез в темноте коридора, оставив ее одну — среди витражей, мрамора и тишины, которая больше не была пустотой.

Аделин осталась сидеть на алтаре.

Она не пошевелилась.

Она знала: он сказал правду.

Скоро. Очень скоро.

Аделин осталась одна — в тишине, тяжелой, как древний камень под ее ладонью. Пространство зала дышало с ней в унисон: витражи дрожали под ветром, как пульс на виске, потолок уходил ввысь, теряясь во мраке. Все было неподвижно, и все было живым. Место силы. И теперь — ее место.

Она обвела взглядом каменный алтарь, массивный, гладкий, будто веками отполированный прикосновениями чужих ладоней. Когда-то, совсем недавно, она стояла здесь чужой. Маленькой. Ошеломленной. Едва осмеливаясь поднять глаза на того, кто вел ее сюда. А теперь… теперь все изменилось.

Ее не трясло от страха. Руки не дрожали. Мысли не метались в панике. Было только ощущение — глубокое, бездонное, как сама ночь: она больше не сопротивляется. Не просит у себя прощения. Не ищет оправданий.

Пустота, которую она столько времени носила в груди, больше не жгла. Она не зияла болью. Она стала чем-то иным — плотным, текучим, настойчивым. Жаждой. Желанием, которое не имело формы, но обладало тягой. Как черная звезда в груди, влекущая все к себе.

Она поднялась и склонилась к алтарю. Провела пальцами по его краю, шершавому от времени. Камень был холодным, как надгробье, и в этом была какая-то странная, невыразимая близость. Здесь не страшно умереть. Здесь — почти спокойно быть тем, кем становишься.

Сердце билось медленно, глухо, будто глушеное под слоями воды. Дыхание стало ровным, неспешным. Каждая клетка тела будто знала: скоро все изменится. Еще не сейчас. Но очень скоро. Сама материя внутри нее напряжена в ожидании, как натянутая струна. В ней не было страха. Только знание.

Знание и предвкушение.

Она стояла перед алтарем долго, не шевелясь, словно ожидала знака. Но знак уже был — в ней самой.

Аделин медленно стянула перчатку. Ладонь казалась бледной, почти прозрачной в свете витражей. Она вытащила из складки платья тонкий серебряный кулон на темной цепочке. Его гладкая поверхность была поцарапана — временем, детскими пальцами, долгими годами, в которые он был частью ее, как кожа, как дыхание.

Она носила его с самого детства. Мать говорила, что он оберегает. Что в нем — память, корни, все хорошее, что у нее есть. Когда-то Аделин верила. Теперь — нет.

Она сжала кулон в кулаке, будто прощалась с голосами из прошлого. Затем, без колебаний, взяла с одной из полок комнаты кинжал — тот, с которого решила все начать. И, не отводя взгляда от алтаря, провела острием по коже.

Кровь выступила мгновенно — алая, горячая, как первое дыхание. Она не вздрогнула.

Пальцы оставили на холодном камне след. Живой, теплый, почти торжественный. Кровь стекала медленно, впитываясь в пористую поверхность, будто алтарь пил ее молча, без спроса. Аделин опустила в это пятно кулон. Тот лег в него, как зерно в землю. Навсегда.

Это был не жест боли. Не крик. Не отчаяние.

Это был обряд. Простой и личный.

Она больше не была той, кто пришел в этот замок с чемоданом, полным книжных иллюзий. Та девочка исчезла. Осталась женщина, готовая на сделку. На вечность. На кровь.

Тихий гул витражей отдавался в костях. Свет, преломляясь в цветных стеклах, полз по каменному полу, замирал на стенах — и вдруг заиграл, будто ожив. Аделин подняла взгляд.

Там, в высоких оконных проемах, фигуры святых и мучеников, казалось, шевельнулись. И среди них — кто-то еще. Женская фигура в черном. Платье то же, что на ней. Волосы — те же. Только лицо… лицо не принадлежало ей. Витраж отражал не ту, кем она была.

Это была она — иная. Та, что уже прошла через огонь и кровь. Без страха. Без боли. Глаза… багряные. Глубокие, спокойные, бесконечно чужие.

Она не закричала. Просто стояла и смотрела, пока фигура в витраже не замерцала и не исчезла, будто никогда и не была частью стекла.

И все стало ясно.

Сны, в которых ее взгляд наливался кровью, в которых она бродила по коридорам замка босиком, оставляя за собой следы, — это были не страхи. Это были пророчества. Предупреждения. Или приглашения.

Теперь она знала, кто смотрел на нее из-за стекла. Кто шептал в ее снах.

Сама она. Та, которой суждено стать.

Она стояла у каменного алтаря, в центре зала, пропитанного ветхой магией и ожиданием. Свет от витражей падал под углом, вытягивая ее тень в тонкую линию на полу. За спиной — ни звука. Впереди — только отражение пустоты.

Никаких слов. Никаких шагов за спиной. Лишь дыхание, медленное и ровное, будто взятое в долг у чего-то древнего.