— Сегодня ты свободна, — произнес он. — Насколько это возможно здесь.

Он повел ее прочь из столовой как существо, с которым заключен договор или с которым он только начинается. Но в этот раз он сделал ей действительно роскошный подарок, представив, пожалуй, самую ценную комнату, которая только могла быть в замке.

Библиотека была не просто уютной, а по-настоящему величественной. Полки тянулись к сводчатому потолку, лестницы скользили между рядами, словно тени паутины. На корешках не виднелось ни пылинки — порядок здесь чувствовался не человеческий, а иной, почти живой. Казалось, книги следили друг за другом сами.

— Выбирай, что хочешь, — сказал он. — Думаю, тебе не будет скучно.

Он подошел к окну, отдернул тяжелую штору, впуская тусклый, но живой вечерний свет, отступая при этом от него в тень.

— Дверь больше не заперта. Бежать тебе некуда, ты ведь уже осталась.

И с этими словами он ушел. Впервые оставил ее по-настоящему одну, не в темнице, не в западне, а в том, что можно было бы назвать свободой. Но не той, что отпускает на волю, а той, что удерживает интерес.

Аделин осталась стоять посреди библиотеки, как выброшенная в море без берега, но наслаждалась ощущением прохладной воды. Руки не поднимались к полкам, взгляд скользил по названиям, не находя опоры. Свобода была зыбкой — как и тень, скользнувшая за ним в проеме двери.

Нужно искать. Не читать — искать. Не истории и не утешения. А правду. Суть. Ответ. Кто он? Что с ней происходит? И кем она станет?

Латинский, французский, немецкий: вокруг нее жили времена и народы. Некоторые книги были без названий, с потемневшими от времени страницами, что не дрожали под пальцами, как будто сами оберегались от ветхости. Время будто проходило мимо. С ближайшей полки она взяла первый том.

На корешке — золотое тиснение: «‎ De Creaturis Nocturnis. О существах ночи». Она открыла его почти наугад.

«Старейшие из бессмертных заключают сделки, что сродни проклятиям. Они не забирают душу — они подчиняют волю. Не сразу, а по частям. Шаг за шагом. Их дары обманчивы, желания — двусмысленны. Но страшнее всего не они сами, а то, кем мы становимся рядом с ними».

Аделин медленно провела пальцами по строчкам, буквы словно были выжжены в бумаге. Она взяла еще один том, затем другой. Складировала их рядом, словно строила башню из чужих голосов. Искала имя, след, догадку.

Кто-то уже наверняка пытался его понять. Кто-то, возможно, исчез, но мысли его уцелели.

Книги росли в аккуратную, но неукротимую стопку. Она листала страницы с нарастающей поспешностью, будто боялась забыть, зачем ищет. Ей не нужна была легенда, не хотелось узнавать древнее имя, она прежде всего хотела понять себя.

Кем она станет рядом с ним?

Что он уже начал делать с ней?

И если она действительно изменится, останется ли от нее хоть что-то, кроме внешней оболочки?

Слова теряли смысл, сливались в символы, потом снова собирались в нечто правильное. Одни говорили о власти, другие — о цене свободы. Кто-то писал об утрате, об искушении, об обмене. Но то, что действительно задело ее, было между строк — в попытке кого-то другого выстроить свое после.

В какой-то момент она поняла: она уже не читает, а вглядывается в отражение в этих чужих мыслях. Будто книги были дверьми, ведущими в чужие судьбы. И одна из них, возможно, принадлежала ей.

Она откинулась на спинку кресла, медленно вдохнула.

Карта будущего не была нарисована. Но, перелистывая страницы, она чертила ее сама. Без легенд. Без пророчеств. Без права на ошибку.

Усталость накрыла ее — не только тело, но разум, сердце, саму суть ее новой, зыбкой реальности. Она собрала несколько книг — не те, что сулили разгадку, а те, в которых отозвалось что-то свое. Чужой опыт, но с ее дыханием.

Уже привычная встретила ее той же тишиной — застывшей, внимающей. Время здесь не просто текло медленно — оно замирало в ожидании.

Она медленно отложила книги. Сняла платье, затем белье, оставшись полностью обнаженной, и подошла к зеркалу, не к тому алтарному, а к небольшому, случайному, скромно стоящему в углу. Зеркалу, в котором отражалась только она.

Аделин долго смотрела на свое тело: не как на женщину, а как на материал в руках скульптура. Как на нечто, в чем уже начался процесс, который она не понимала до конца.

Что он увидел в ней? Что пожелал забрать?

Не плоть — он мог бы взять ее без сделки. Не душу — он не тянул, не ломал. Он подталкивал.

Так чего тогда он ждал?

Покорности?

Преданности?

Способности видеть тьму и идти в нее?

А чего хотела она рядом с ним?

Она коснулась шеи — никакого следа, ни укуса, ни метки., только холодная кожа. Только тело, которое все еще принадлежало ей.

Она провела ладонями по животу, по ребрам, по груди — не из тщеславия и не от стыда, но в поиске ответа. Что это: уязвимость или власть?

Сколько раз ее тело становилось предметом обсуждений — оцениваемым, критикуемым, обещанным как приданое? Сколько раз на него смотрели, не спрашивая, что оно значит для нее самой?

Гладкая кожа. Резкие линии ключиц. Синие вены на запястьях, чуть проступающие под кожей. Женское тело — это так много: плата, валюта, дар, проклятие. Товар на торге между мужчинами. Или — если верить древним историям — источник силы: первозданной, дикой, той, перед которой мужчины теряют лицо, власть, душу.

Аделин прищурилась.

Если он видел в ней вещь, почему дал ей выбирать? Почему распахнул дверь, а не захлопнул клетку? Если хотел сломить — зачем позволил думать?

Нет, он не брал. Он ждал. Возможно, заманивал. Но ждал добровольного ответа. И тогда вопрос менялся: не «‎чего он хочет», а «‎что она готова предложить».

Если эта плоть, эта форма — ее ключ к новому порядку, к собственной игре, к ее же силе… Неужели все это время она не знала, что быть женщиной значит не только терпеть?

В комнате стояла тишина. Воздух казался густым, почти зримым. Аделин дышала глубже, будто мысли растворялись в каждом вдохе. Она стояла перед зеркалом, обнаженная, освещенная боковым, мягким светом, в котором тени на ее теле казались продолжением внутренней жизни. Она не отводила взгляда. Впервые — не как дочь, не как чья-то будущая невеста, не как часть фамилии. Только как женщина. Живая, решающая.

Рука медленно поднялась, снова коснулась шеи — того самого места, где он провел ее пальцами. Пульс бился отчетливо, точно. Там, где угроза и желание стали неразделимы. Затем ладонь скользнула ниже, по ключице, по груди. Это было не лаской, но подтверждением существования, права на саму себя, внутренней твердости.

Она уже приняла решение, пусть страшное и необратимое, но собственное. Сделала то, что казалось невозможным, и отец исчез, как и ее слабость. Теперь все складывалось иначе.

Она не отдаст себя вслепую, прежде чем поймет, что получит взамен. Даже если игра идет по чужим правилам, в ней найдется место для ее хода. Пусть не сразу. Пусть не сегодня. Но девочкой, которую можно купить, заткнуть, выдать замуж, она больше не была.

Теперь она выбирает. И если для этого нужно войти в чужую тьму — войдет на своих ногах и с прямой спиной.

Наутро, проснувшись в той же тишине, Аделин осторожно взялась за ручку двери. Та поддалась легко — без усилия, без звука. Замок был открыт, видимо, запирать его больше никто не планировал.

Коридоры встретили ее безупречной, застывшей пустотой. Ни шороха, ни шагов, ни скрипа половиц. Лишь полумрак и уже привычное ощущение, будто за ней наблюдают.

В столовой ждал завтрак. Теплый, ароматный, нетронутый. Гидеона не было. Не было и следов того, кто мог бы подать всю эту еда. Она села и ела молча, чувствуя одиночество, как будто сама пища была частью обряда, которому следовало подчиниться.

Обед прошел так же. Ужин — без звука. Замок жил своей жизнью: дышал, кормил, следил, оставаясь невидимым. Но ощущение не покидало: она здесь не одна.