— Одевайся. Сегодня ты не будешь одна.

Он ушел, не обернувшись. Аделин осталась лежать, ощущая жар в тех местах, где минуту назад были его пальцы. Она чувствовала, что тело, долгое время бывшее чужим, снова стало частью ее, но уже не в прежнем значении. Оно больше не принадлежало боли, не пряталось от страха, не стыдилось себя. Оно стало чем-то иным. Инструментом? Или, быть может, ключом?

Серебряное зеркало, стоявшее у стены, отражало только ее, и в этом одиноком отражении было нечто тревожное, мертвенное. Ни следа его присутствия. Только она, сидящая на краю кровати, недвижимая, точно статуя, вылепленная из пробужденной воли.

Она встала, когда звуки шагов за дверью окончательно стихли. Руки дрожали от избытка чувства, для которого пока не существовало названия. Волнение, ожидание, предвкушение?

Одежда уже ждала у окна: темно-синее платье, плотное, пышное, с длинными рукавами и тугим корсетом. Ни кружева, ни жемчуга, ни одного жеста кокетства. Оно напоминало не наряд, а форму.

Одевшись, Аделин подошла к двери. Та оказалась открыта, за ней — тусклый свет камина, остывающий воздух, пустота длинного коридора. Но едва она вышла, как снова увидела его, Гидеона, возникшего впереди так же внезапно, как исчезнувшего.

Сегодня он был облачен в черное. Никакой пышности, ни одного лишнего штриха — высокий ворот скрывал шею, перчатки плотно облегали пальцы, волосы были собраны в тугой низкий узел. На его лице не осталось и следа от вчерашнего откровения, в этой холодной отрешенности ощущалась тонкая, едва уловимая жестокость.

— Ты готова? — спросил он, не приближаясь.

— К чему?

— К себе. К тому, что последует, когда ты перестанешь убегать от собственной природы.

Она не ответила, лишь коротко кивнула. Гидеон пригласил ее жестом, и она последовала за ним, чувствуя, как меняется не только направление, но и сам воздух вокруг. Сегодня путь оказался иным: они поднимались все выше, мимо этажей, пропитанных неподвижным мраком, мимо глухо запертых дверей, из-за которых не доносилось ни звука, ни шороха — лишь неясное ощущение чьего-то пристального, затаенного присутствия, словно стены дышали наблюдением.

Наконец они остановились перед массивной дверью. Гладкая сталь, лишенная замков, была покрыта резьбой, которую пальцы, коснувшись, распознали скорее как клеймо или проклятие. Гидеон без усилия толкнул створку, и Аделин вошла внутрь.

Перед ней открылся зал, высокий, круглый, с витражами вместо окон и резным куполом, напоминающим своды храма. Но это не было место молитвы. Здесь витала другая сила, суровая и немилосердная. В центре возвышался каменный предмет: огромный алтарь, напоминающий одновременно то ли большой стол, то ли слишком роскошный трон — черный, как сама вина.

— Здесь ты узнаешь, что значит быть собой, — произнес он. — Или сгоришь.

Она сделала шаг вперед, чувствуя, как вся ее суть дрожит от предчувствия, настойчивого, тяжелого, как накануне обряда.

— С чего все начнется? — спросила она, почти шепотом.

Он приблизился. Их лбы оказались почти рядом.

— С одного вопроса, — произнес он. — Готова ли ты отказаться от того, что делает тебя слабой?

Она не отвела взгляда. Сердце билось стремительно, но лицо оставалось спокойным, даже упрямо горделивым.

— Слабость — понятие относительное, — сказала она.

Гидеон чуть склонил голову, будто отмечая ее ответ. Затем вновь заговорил, и его голос отозвался эхом под каменным сводом:

— Когда-нибудь ты вернешься сюда. Не потому, что я призову тебя, и не по собственной воле, а потому, что у тебя не останется иного выхода. Потому что больше нечем будет платить.

Он провел ладонью по гладкой, холодной поверхности алтаря.

— Именно здесь завершится наша сделка и начнется нечто иное, — он задержал взгляд на ней дольше обычного, будто хотел сказать больше, но передумал. — Но не сегодня.

Развернувшись, он зашагал прочь, точно зная: час еще не пробил.

Аделин осталась на месте, словно закованная в этот же черный камень. Пол под ногами был чужд, как и воздух зала, вырезанного, казалось, из иного мира. И все же в глубине сознания прозвучало глухое эхо, отголосок того, что однажды она действительно вернется сюда. Возможно, на коленях. Возможно, с кровью на руках. А может, уже и вовсе без рук. И она не могла понять: боится ли она этого момента или ждет его.

Когда Гидеон окончательно потерял всякий интерес к комнате и оказался к выходу, девушка еще на мгновение задержалась, не пытаясь за ним поспеть. Взгляд упал на алтарь, и ей показалось, что на черной поверхности выступили багровые пятна, проявились темные разводы, будто что-то сочилось изнутри, впитываясь обратно в камень. Она моргнула, и перед ней снова был только мертвенно-серый, безупречно гладкий мрамор.

Поспешив за мужчиной, она ощутила, как в коридоре стало душно. От гнетущей тишины каждый шаг звучал, как часть обратного отсчета. Ни слова не было произнесено, пока он не распахнул высокие двойные двери и не пропустил ее в просторную столовую.

Все здесь было подготовлено, как и всегда: стол сервирован, свечи зажжены, скатерть безукоризненно выгляжена. Словно это представление предназначалось для кого-то третьего, кого не видно. Но кроме них в комнате не было никого.

Она села, он — напротив, как всегда чуть в стороне, создавая иллюзию дистанции, за которой пока не было реальной свободы.

Подняв глаза, Аделин встретила его взгляд. Холодный, как всегда бесстрастный. Но в этот раз в нем плескалось нечто иное, более человеческое, и потому она решилась спросить:

— Кто вы, на самом деле?

Ответ не последовал сразу. Он поставил на стол пустую чашку, которую вертел в руках, рассматривая узор. Действовал он медленно, как будто взвешивая не слова, а саму необходимость их произносить:

— А кто, по-твоему, я?

— Вам нравится эта игра? — ее голос был спокоен, но в нем слышалась осторожная насмешка. — Говорить загадками. Притворяться человеком.

Угол его рта едва заметно дрогнул. Это, конечно, была не улыбка, но будто воспоминание о ней.

— А тебе — нравится притворяться, будто ты не знаешь? — Гидеон слегка подался вперед, опершись локтями на край стола. — Притворяться, будто не чувствуешь. Хотя давно уже все поняла.

Он снова не ответил прямо, снова обратил вопрос против нее самой. Но и не солгал. И Аделин поняла: истина уже здесь, в комнате, между ними. Он не скрывает ее — он ждет, когда она сама ее признает.

— Я слышала, — сказала девушка, не отводя взгляда, — что вы родились более трехсот лет назад. Что ваша жена покончила с собой. Что вы исчезли на века, а теперь вновь бродите по коридорам замка, словно мрачная тень. В деревне вас боятся — люди отворачиваются при упоминании вашего имени, а кто-то даже клянется, будто видел, как вы пьете кровь животных. И не только животных, — голос ее стал тише, почти шепотом. — Некоторые считают вас демоном. Или вампиром.

Он не шелохнулся. Не удивился и не ответил, но подобие улыбки стало более отчетливым.

— Это вас забавляет? — спросила она, с вызовом в голосе.

— Нет, — произнес он спокойно, почти мягко. — Это печалит. Люди всегда выдумывают сказки о том, чего не понимают. И о тех, кого боятся понять.

— А правда? — Аделин чуть склонила голову. — Она страшнее?

Он откинулся назад, глядя на нее с непонятной смесью сострадания и чего-то более хищного.

— Правда всегда проще. И всегда обходится дороже, — он сделал паузу. — Что ты готова отдать за нее?

Аделин не ответила сразу. В висках стучало сердце, будто где-то рядом — за стеной — кто-то запер его в темной комнате.

— Я уже сказала. Себя.

— Нет, — он покачал головой. — Ты отдала мне только отражение и волю. Но не душу. Не веру. И не страх. — Он встал и подошел ближе. — Когда отдашь все — я открою тебе все.

Он долго смотрел на нее, словно колебался. А затем отступил, как ветер, что вдруг стихает, оставляя после себя только тишину и странную, гнетущую пустоту.