Девушка еще не знала: это падение на дно или путь к спасению.

Но, странным образом, это уже не имело значения.

Сидеть на месте оказалось труднее, чем она думала.

Тишина давила, нависала, подталкивала: двигайся, ищи, смотри в оба.

Аделин поднялась и прошлась вдоль стены, поводила пальцами по вычурному резному барельефу на стене, по изящной спинке кресла у камина. Все здесь было старым, но безупречно ухоженным. Обставлено скромно, как и сказал хозяин, и все же в каждой детали ощущалась добротность, достоинство. Без показной роскоши, но с явной значимостью. Как и он сам.

В углу стоял массивный платяной шкаф с тяжелой дверцей, на которой был выгравирован герб: латинская надпись, витиеватые вензеля, стилизованный грифон, терзающий змею. Что-то в этом образе показалось ей… нарушающим равновесие. Как будто было неясно, кто в этой схватке должен победить и должен ли вообще.

Шкаф оказался пустым, и для Аделин это почему-то стало подтверждением того, что ей действительно собирались принести вещи. Но внизу, под нижней полкой, в узкой щели между деревом и стеной, взгляд зацепился за нечто странное — тонкий кожаный ремешок, почти сливающийся с древесиной.

Она наклонилась и вытащила его. Это был не ремень и не подвязка. Закладка?

Нет — браслет. Очень старый, почти рассыпающийся от времени. Но на внутренней стороне все еще угадывались выжженные вручную буквы: «‎Ut sciam quis eram».

«‎Чтобы я знал, кем был,» — прошептала Аделин.

Девушка провела пальцем по буквам. Почерк был не «‎машинным», как у клейма, а немного неровным и дерганным — резали и жгли явно вручную. Кто-то сделал это сам для себя же.

А потом… забыл?

Или спрятал?

Внезапно Аделин охватило странное чувство — не мысль, не догадка, а именно телесное, инстинктивное ощущение — этот предмет не просто старинный. Он — личный, слишком личный, пропитанный чьей-то болью, чьим-то именем, давно потерянным.

В ту же секунду в камине вспыхнул огонь. Без звука, без треска, пламя словно возникло из пустоты, будто кто-то нажал невидимый рычаг, запустивший процесс.

Аделин вздрогнула и крепче сжала в ладони кожаную полоску. Сердце ударилось в груди, сбилось с ритма, дыхание на секунду перехватило.

Дверь оставалась закрыта.

Окно все еще затянуто тяжелой тканью.

Но огонь горел спокойно, сам по себе. Без дров. И без веской причины.

И вдруг раздался его голос. Гидеон не говорил вслух, его даже не было рядом, но Аделин слышала его совершенно отчетливо, будто он звучал прямо внутри ее головы:

«Гости у меня бывают редко».

Она спрятала браслет в карман платья. Не из страха быть пойманной за мелким воровством, а из внутренней убежденности: так надо, его нужно сохранить.

Зачем — она еще не знала. Но чувствовала, что рано или поздно поймет.

Часов в комнате не было. Аделин не имела ни малейшего представления, сколько времени прошло с тех пор, как она осталась одна.

Огонь отбрасывал на стены длинные, неестественно вытянутые тени. Они будто росли с каждой минутой, стекали в углы, цеплялись за пол и медленно стелились по ковру, как живые.

Аделин снова сидела на краю кровати и старалась не смотреть в сторону шкафа.

Браслет теперь лежал в ящике прикроватной тумбы, но даже спрятанный, он ощущался настоящим, как чье-то молчаливое присутствие.

Тихое. Выжидающее.

Мысли ходили по кругу, то и дело возвращаясь к началу размышлений.

Что она здесь делает?

Зачем пришла?

Что хотела доказать? Кому?

«Если не сегодня, то когда?» — сказала она себе, переступая порог этого дома. Но теперь казалось, что «‎сегодня» затянулось, как ночь без рассвета

У нее возникло странное ощущение: будто даже стены наблюдают за ней. Комната молчала, но молчание это было не пустым, а насыщенным, как в музее, где за спиной будто всегда кто-то стоит, и ты никогда не знаешь: живой он или каменный. Или же и вовсе — взгляд с соседней картины.

Она поднялась и подошла к окну. Раздвинула тяжелые занавески.

Снаружи показалась белая, плотная мгла, почти как молочная пенка. Ни солнца, ни луны, ни домов, ни деревьев — словно мир исчез, а замок остался последней точкой на краю земли.

— Черт бы побрал эту готическую живопись, — прошептала Аделин недовольно. Голос прозвучал слишком резко, слишком живо на фоне окружающей мертвенности.

И тут послышался еле слышный звук. Шорох. Где-то за дверью… или внутри стены?

Аделин затаила дыхание.

«‎Ты все выдумала. Это просто дом. Странный, мрачный — но все же дом,» — постаралась успокоить она сама себя.

Но сердце билось слишком быстро.

Девушка обняла свои плечи, будто пытаясь сдержать дрожь изнутри — слабую, но упорную.

Это был не совсем страх, точнее, не то, что принято считать страхом.

Скорее предчувствие неизвестности. Как будто ночь — не просто ночь. И человек, живущий в этом доме, — не просто человек.

Легкий, почти стеснительный стук в дверь раздался в тот самый миг, когда Аделин всерьез начала думать, не дышат ли стены вокруг. Она вздрогнула и тут же ощутила, как накатывает та самая завораживающая, непрошеная тишина, которую теперь так бесцеремонно прервали.

Аделин открыла дверь.

Гидеон стоял прямо перед ней. Ровно, уверенно, легко, почти не касаясь пола, возвышаясь даже над законом притяжения. На нем был безупречный черный фрак, словно из портняжной мечты. Волосы собраны на затылке темной лентой, а свет из коридора подчеркивал скульптурную четкость лица: высокие скулы, прямой, острый нос, полурасслабленные губы и взгляд, от которого хотелось одновременно отступить назад, в безопасность, и подойти ближе, отбросив предрассудки.

В тот миг тревога — острая, давящая, почти парализующая — исчезла. Будто выключили рубильник. Осталась только странная легкость, почти эйфория. Разум отступил, уступая место тонкой нити притяжения, чуждой логике и управляемой лишь эмоциями.

— Все, что я обещал, доставят в вашу комнату к возвращению, — произнес он мягко, сдержанно. — А пока позвольте сопроводить вас на ужин, мисс Моррис.

Аделин кивнула. Без слов позволила себя провести.

Они шли по длинному коридору, потолки которого теперь казались еще выше, чем раньше. В какой-то момент ей показалось, что шаги Гидеона не отдаются эхом. Словно он был не гостем в этом доме, а его частью.

Столовая поразила не столько величием убранства, сколько общей атмосферой.

Большой дубовый стол стоял у камина, в котором слышалось легкое потрескивание и над тлеющими дровами вился тонкий дымок. Стены оказались увешаны выцветшими гобеленами, свечи мерцали в тяжелых бронзовых канделябрах, отбрасывая тени, колышущиеся, будто дыхание призраков. Все казалось застывшим и в то же время особенно живым, как если бы само помещение было каким-то существом, дремлющим с полуоткрытыми глазами.

Стол был накрыт на двоих, но все блюда — изящно оформленные, как для богатого званого вечера: мясо в густом винном соусе, запеченные фрукты, сыры, соусы, корзина с еще теплым хлебом — были аккуратно сдвинуты к одному месту.

Гидеон сделал легкий приглашающий жест.

— Прошу вас. Все это — для вас. Как я уже говорил, я не ужинаю в это время суток.

Он опустился на стул напротив — без тарелки, без приборов, не делая ни малейшего вида, что собирается присоединиться к трапезе. Только смотрел: спокойно, почти лениво. Но под этой кажущейся невозмутимостью чувствовалось живое внимание, внимательное, пронизывающее.

Аделин не знала, голодна ли, но села на указанное место. И ощутила, как ее окружает нечто невидимое, густое и тягучее, как сумерки перед бурей. Она оказалась в самом центре чего-то важного, хоть и не могла дать этому названия.

Она не прикоснулась к еде, лишь смотрела на предложенные угощения. Будто перед ней лежали не блюда, а алхимические элементы, от которых зависела ее участь.

— Вы не голодны? — осведомился Гидеон все тем же спокойным, вкрадчивым тоном.

— Я… — она запнулась, словно слова ускользали, как пар из кипящего котелка. — Все это слишком неожиданно.