Сначала — слабый, почти невесомый.

Затем — волнами. Каждая становилась сильнее. Она билась в бессознательном сне, грудь с трудом поднималась. Щеки горели, словно она глотнула пламя.

Гидеон сидел рядом. Он не касался ее, лишь смотрел. И все в его взгляде — было мукой.

Когда жар стал нестерпимым, он коснулся ее лба. Кожа обжигала. Губы потрескались, дыхание сбилось в судорожные вдохи. Платье прилипло к телу, как вторая кожа, и тогда он, сдерживая дыхание, снял его с нее — медленно, осторожно, как будто боялся нанести боль.

Под платьем — обнаженность, но не та, что возбуждает. Та, что пугает: истонченная кожа, дрожащие под ней мышцы, каждая жила, проступившая на шее, на бедре, на запястьях. Ее тело было натянуто, как струна, готовая лопнуть.

Он принес воду.

Окунул в нее льняную ткань и начал обмывать ее: лоб, виски, шею. Затем — плечи, грудь, живот. Он делал это с тем же выражением, с каким мог бы держать умирающее дитя — без тени вожделения, с абсолютной концентрацией на ее страдании.

Она стонала. Поначалу едва слышно. Потом — как будто из самой глубины, из нутра, откуда вырываются только первобытные звуки. Тело ее выгибалось, руки сжимали простыни, как будто она пыталась вырваться из собственной плоти.

Судороги начались внезапно.

Тонкие пальцы судорожно сжались, ноги дрогнули. Он увидел, как мышечные волны проходят по ее бедрам, животу, шее. Видел, как по венам пробегает кровь — неестественно темная, будто ночное вино.

Он снова и снова прикладывал влажную ткань к ее коже, меняя воду, остужая ее ладони и стопы. Он не говорил. Только смотрел, оставаясь рядом, как клятва, как страж.

Когда она в очередной раз выгнулась, словно тело ее хотело вывернуться наружу, он схватил ее крепче — обнял, прижимая к себе, к прохладе собственного тела.

— Тсс… еще немного… еще чуть-чуть…

Она не слышала его, но он продолжал. И каждый раз, когда ее колотило, он оставался. Когда ее выламывало, когда по губам стекала кровь — он оставался. Он проводил рукой по ее лбу, по груди, по волосам, и каждый его жест был похож не на прикосновение, а на мольбу.

Смерть не была мгновенной.

Она была растянутой — как рвущаяся нить, которой не давали оборваться.

Аделин сгорела бы, если бы могла. Вырвала бы из себя кожу, если бы это принесло облегчение. Но даже крик стал невозможным — голос пропал, осталась только тишина, полная шорохов плоти и треска внутри костей.

С каждой минутой становилось хуже.

Жар сменился ледяной ломкой: суставы выламывало, позвоночник будто пытались вытащить изнутри. Пальцы скручивало, ногти ломались о простыни, и ее собственное тело, некогда хрупкое и тонкое, теперь казалось чужим зверем, которое разрывает ее изнутри.

Гидеон все еще был рядом.

Сидел, наклонившись вперед, тенью у изголовья. Он не пытался утешать — знал, что нет слов, способных облегчить это. Его пальцы были на ее запястье, ощущали каждую новую вспышку судорог, каждый слабый удар сердца, все реже и реже. Но он не отпускал. Ни разу.

Ее тело жаждало умереть.

Каждая клетка молила об этом.

Каждый нерв рвался от напряжения.

Даже душа — если она еще оставалась в ней — скреблась изнутри, прося пощады.

Она потеряла счет времени.

Давно перестала различать день и ночь.

Было только пекло внутри и леденящий холод снаружи. Она дрожала. Потом снова обгорала изнутри. И так по кругу.

Где-то на грани сознания она почувствовала — он снял с нее последние нити одежды. Не для желания. Для спасения. Он обмывал ее вновь, все тем же движением, с упрямой нежностью. Бедра, лодыжки, колени. Волосы он расправил, как расправляют покров на мраморе. Пальцы его двигались по ней, как будто он помнил ее живой и отказывался видеть мертвой.

Он не покидал постели даже тогда, когда тело ее стало почти неподвижным, когда дыхание прервалось и сердце остановилось. Он накрыл ее своим плащом, обнял, вжался щекой в висок, будто желал передать ей остатки собственного холода, удержать ее на этом рубеже еще чуть-чуть.

Но это был конец.

Она умерла.

И он остался — рядом с телом, которое теперь уже не дышало, не шевелилось, не стонало. Только лежало — истончившееся, изломанное, почти прозрачное.

Прошло много часов, прежде чем он вновь заговорил.

Одним словом.

— Вернись.

И, как по команде, в груди Аделин что-то дрогнуло.

Тишина треснула.

Воздух наполнился чем-то иным — чуждым, резким, слишком живым для мертвого.

Она начала просыпаться. Но уже не той, кем была.

Сначала — тишина.

Такая, какой она никогда не знала.

Не отсутствие звуков, нет — тишина внутри. Отсутствие ритма, к которому привыкаешь с рождения. Пульса в висках. Сердечного удара. Бьющегося, живого подтверждения того, что ты есть.

И все же — она была.

Аделин открыла глаза.

Мир вокруг будто натянули, как холст — все стало слишком четким. Занавеси, медленно колышущиеся от сквозняка, казались движущимися с нереальной ясностью; каждая нить ткани, каждый микроскопический перелив на стекле в окне — все было до рези в зрачках отчетливым.

Зрение вспыхнуло, как вспышка магния.

Слух — вторгся следом.

Она слышала дыхание. Его. Медленное, почти незаметное, но равномерное. Слышала, как вдалеке по замковым коридорам прошелся кто-то босиком — и отличила, что это была женщина. Легкий шаг, левая нога чуть сильнее пригружена.

Запахи…

Они обрушились на нее, как лавина.

Влажная каменная кладка. Стынущая кровь. Ее собственная кожа — иная. Сладковатая, холодная. И… он.

Гидеон. Его аромат, глубокий, темный, сухой и терпкий, как старая кожа переплетов и ночной лес.

Она вдохнула — судорожно, но в груди ничего не отозвалось. Ни боли, ни дыхания, ни… пульса. Только чувство, что воздух — теперь не нужда, а привычка, пустой жест.

Аделин медленно приподнялась.

Тело подчинилось, но… не как раньше.

Мышцы больше не нылИ. Кости не болели. Но все в ней было иным. Привычное легкое головокружение при резком движении отсутствовало. Вместо него — баланс, не поддающийся колебанию.

Она опустила взгляд на свои руки. Кожа — бледная, почти светящаяся. Под ней — ни одной вены. Ни розового следа жизни.

Аделин не чувствовала, как бьется сердце. Потому что оно больше не билось.

— Ты чувствуешь? — Гидеон был рядом. Спокойный. Настоящий. Он сидел на краю постели, почти не касаясь ее. — Все… слишком ясно?

Она кивнула — и даже это простое движение ощущалось как чужое.

Словно ее тело знало больше, чем она сама.

— Это пройдет. Вскоре ты научишься отделять шум от сути. Отделять желания от инстинктов. Но первое пробуждение… всегда оглушает.

— Я… мертва? — голос ее прозвучал глухо. Словно не из горла, а изнутри черепа.

— Почти, — он улыбнулся. Грустно, даже ласково. — Но и больше, чем жива.

Она смотрела на него, и в ее взгляде не было ни ужаса, ни смятения. Только безмерное, пугающее знание. Теперь она понимала. Все.

И еще — чувство, которое тлело где-то в глубине. Не страх. Не любовь.

Голод.

— Мне… — она облизала пересохшие губы. — Страшно голодно.

Голос был хриплым. Почти чужим. Он шел из глубины, как звук, рождающийся не в горле, а в груди — и там же гаснущий, глухо, без эха.

Гидеон смотрел на нее, как всегда, спокойно.

Но в его спокойствии была осторожность.

Сдержанность.

— Еще нет, — ответил он мягко, но твердо. — Перерождение не завершено.

— Но я…

Слова потеряли смысл. Потому что ее язык уже не мог их удерживать — только вкус. А вкус в памяти стал ярче любого образа.

Она чувствовала, как бьется кровь.

В стенах. В подвалах. Внизу. В людях.

Каждое биение — вспышка боли в ее собственном теле.

Тук-тук. Тук-тук.

Будто в тысяче крошечных сосудов кто-то барабанил по ее сознанию изнутри. В висках гудело. Рот пересох. Ноздри раздулись.

Голод.

Он был другим. Не как у людей. Он не грыз — он командовал. Он не просил — он приказывал.