Темные коридоры замка казались все более узкими, а свет, который проникал сквозь высокие окна, все более тусклым, как будто они уходили все дальше от света и все ближе к темным тайнам, скрытым за стенами этого места. На какое-то время ей показалось, что ее шаги стали эхом в пустом коридоре, что она и Гидеон — это все, что осталось в этом мире. И, возможно, именно так это и было.

Наконец, они подошли к массивным дверям, которые вели в святилище. Двери, украшенные резьбой, казались словно живыми, как если бы каждый узор был каким-то древним посланием, которое не могло быть разгадано.

Гидеон не сказал ни слова, но Аделин чувствовала, как его присутствие становится еще более весомым. Она знала, что, когда эта дверь откроется, она станет частью чего-то более значительного. Алтарь был тем местом, где обретают форму не только тела, но и души. И этот момент, этот шаг в будущее, был неизбежен.

Он открыл дверь. Внутри было темно, но в воздухе витала тишина, и казалось, что все вокруг затаилось в ожидании. Все было идеально, но настолько чуждо, что ее взгляд на мгновение потускнел.

Гидеон посмотрел на нее, и в его взгляде был вызов.

— Ты готова, Аделин?

Ее сердце забилось быстрее. Она понимала, что этот момент был не только ее испытанием. Это был момент, когда она, возможно, впервые столкнется с тем, что означает быть частью мира Гидеона.

Она стояла у порога. Двери были открыты, алтарь ждал — в тишине, как старинная книга, раскрытая на последней странице.

— Я готова, — сказала Аделин.

Голос ее прозвучал почти шепотом, но не дрожал. Ни в словах, ни в теле не было ни одного признака страха — и все же ей пришлось усилием воли удержать дыхание ровным.

Гидеон посмотрел на нее пристально, долго. Так, как он смотрел только в те моменты, когда что-то внутри него колебалось. Что-то, чего он, возможно, не признавал даже сам себе.

— Ты знаешь, что я дал тебе слишком много шансов, — сказал он наконец. Его голос был низким, почти бархатным, но в нем чувствовалась та самая сталь, от которой когда-то сжималось сердце. — Слишком много, как для меня. Возможности отказаться. Уйти. Спросить, испугаться, показать слабость. Я ждал. Хотя ждать — не в моей природе.

Он сделал шаг вперед, и свет из коридора упал на его лицо, выхватывая резкие черты, холодный отблеск глаз. Он казался сейчас больше, чем человек. И, возможно, даже больше, чем просто существо.

— Но теперь… — продолжил он, глядя на нее сверху вниз. — Если ты сделаешь этот шаг, он будет последним. Не в смысле смерти. Но в смысле возврата. Назад дороги уже не будет.

— Я не хочу назад.

— Не спеши. — Он все еще держал ее руку, но теперь крепче, цепко. — Пока ты здесь, пока ты не перешла этот порог, ты — все еще часть прежнего мира. Того, где есть свет, выбор, время. После этого — все изменится. Даже ты.

Он на мгновение замолчал, его голос почти стих:

— И я тоже.

— Почему ты не сделал этого раньше? — спросила она тихо.

— Потому что ты была жива, — просто ответил он. — И я хотел узнать, как это — не лишать тебя этого. До конца.

Ее взгляд метнулся к темному проему. Алтарь был впереди. Пространство, в котором, казалось, не было воздуха. Только тьма, тишина и… что-то еще. Сила, что затаилась в каменных стенах.

Аделин шагнула вперед — и Гидеон не остановил ее.

Он лишь на мгновение коснулся пальцами ее спины, направляя.

Путь назад, действительно, исчезал.

И это ощущалось, как свобода.

И как приговор.

Алтарная комната была пуста, но воздух в ней будто дышал. Камень под ногами казался живым, чуть теплым. Потолок терялся в темноте, и огонь свечей отбрасывал дрожащие тени, удлиняясь по стенам, как прикосновения невидимых рук.

Гидеон подошел к ней вплотную. Взгляд его был тяжелым, медленным, как прикосновение. Он обвил рукой ее талию — не грубо, но властно, как мужчина, который знает: он — последнее, что она почувствует.

— Закрой глаза, — шепнул он, — и держись за меня.

Она послушалась. Его другой рукой обнял ее за плечи, подводя ближе. Теперь их тела почти соприкасались, грудь к груди, дыхание — в дыхание. Ритуал начался — но не словами, не жестами. Он начался с того, как он наклонился к ее уху и выдохнул:

— Это будет красиво.

Сначала — легкое движение его пальцев, бережное, даже нежное, как у любовника, что впервые касается кожи возлюбленной. Он приподнял ее левую руку, и, глядя прямо в ее лицо, прижался губами к ее запястью.

Поцелуй. Или нечто похожее.

А потом — тонкая, быстрая боль, едва ощутимая.

Он впился зубами в тонкую кожу, и она вздрогнула. Не от страха, нет. От ощущения: будто ее внутренности начали вибрировать, будто в теле зазвучал какой-то древний зов.

Он пил медленно. Почти ласково. Губы его были теплыми, дыхание обжигало.

— Теперь ты, — прошептал он, не отрываясь от ее кожи, и протянул к ее губам свое правое запястье.

Кровь уже выступила на нем, глубокая, алая, ароматная, как спелый плод. Она пахла жизнью и чем-то еще — тьмой, знанием, запретным наслаждением.

Аделин не колебалась. Прильнула губами, как к источнику, к первому глотку нового мира.

Он наблюдал за ней — с каким-то странным выражением. Будто гордился. Будто страдал.

Когда она отпила, он снова приблизился, и на этот раз его рот коснулся ее шеи.

Он не спешил. Проводил губами по ключице, по коже, чувствуя, как она начинает дышать быстрее, как ее пальцы сжимаются на его запястье. И только потом, в миг почти блаженный — укус. Глубокий, окончательный.

Она не закричала. Но и дыхание ее стало тише, как будто сам воздух в легких стал тяжелее.

Он держал ее крепко, обеими руками, словно бы в танце, словно бы в прощании, словно бы в преддверии чего-то неизбежного. Пил долго — пока ее тело не стало легким, как перо, пока она не обмякла в его руках.

Он знал, когда остановиться. Всегда знал.

Но в этот раз — остановился в последний момент. Ровно на грани. И поднес к ее губам еще одну каплю своей крови, как спасение. Или, наоборот, как проклятие.

Она чувствовала, как уходит.

Не быстро — не как падение в обморок, а как скольжение вглубь. Как будто ее тело стало водой, разлитой по полу, а дыхание — шелестом, затихающим вдалеке.

Мир рассыпался в мазки: свет свечей, его лицо, кровавое пятно на ее губах, тяжесть рук, поддерживающих ее.

Он все еще держал ее.

Плотно, крепко, будто обнимал не женщину, а сокровище, которое боялся выронить. Одной рукой он поддерживал ее за спину, другой — подхватил под колени, и она почувствовала, как легкие ткани ее платья скользят по его перчатке.

— Ты моя теперь, — шепнул он, и это не был вопрос. Это было крещение.

Он поднял ее на руки — легко, будто она весила не больше лепестка. Прильнул губами к ее виску, оставив там еле ощутимый поцелуй. Почти извинение.

Тело Аделин было тяжелым, как после долгой, истощающей любви, но внутри нее что-то все еще дрожало — как тонкая струна. Сознание почти угасло, но последние образы, что остались с ней — это тепло его груди и ритм его шагов, уверенных, неторопливых, как будто он нес не умирающую, а невесту. Или свою святыню.

Свет свечей остался позади. Каменные коридоры встречали их гулкой тишиной, в которой звучало только его дыхание — ровное, почти ласковое. Он смотрел на нее, как будто впервые, как будто видел в ней не просто женщину, но суть — нечто, чего ждал веками.

Она не знала, куда он несет ее. Но знала: он будет рядом, когда она проснется. И если голос смерти был тих, то голос новой жизни бился под кожей его руки, все еще влажной от крови.

Где-то далеко она услышала, как он шепчет:

— Скоро. Скоро ты проснешься. И я покажу тебе, кто ты.

Он не ушел.

Даже когда дыхание Аделин затихло, даже когда ее пульс исчез, а кожа побледнела до лунного свечения — он остался.

Он уложил ее в комнате, где не было ни зеркал, ни времени. Только шелковое белье, прохладный воздух и затененный свет. Все в ней было тишиной, кроме жара, который нарастал изнутри.