Она не испытывала ни отвращения, ни жажды. Она была голодна, но не так, как раньше. Это была не просто еда, это был акт, способ сжечь все, что оставалось от ее старого «я». Она разрушала этот мир, и ничто не могло ее остановить.
Затем ее взгляд перевелся на тело брата. Она не сомневалась, что ему тоже предстоит та же участь. Все, что было до этого, больше не существовало. Его мясо, его плоть — все это было частью ее новой природы, которую она освободила.
Она встала, уверенная в своих действиях, и подошла к нему.
— Ты тоже будешь частью этого. Ты был слабым. Ты был бесполезным.
С этими словами она снова сжала зубы и принялась выдирать куски из его тела, с тем же холодным безразличием, с которым она сделала это с матерью. Ее руки, ее губы, ее сознание — все стало частью этой новой сущности. С каждым укушенным куском, с каждым разорванным телом она ощущала, как старые привязанности исчезают, как исчезает все, что когда-то держало ее привязанной к этой жизни.
Она сделала последний шаг в этом превращении. Теперь она была не просто свободной — она была сама собой.
Она покинула дом, оставив дверь широко распахнутой. В ночном воздухе чувствовалась влага, свежесть, почти первобытная сила природы. Дом остался позади, ползучие тени исчезали в темноте, уступая место холодному, зловещему спокойствию. Она не оглядывалась. Все, что ей нужно было, уже было сделано. Пара шагов, и ее ноги затоптали землю, которая уже не была ее. Этот дом, когда-то так тесно сидящий в ее памяти, стал лишь пустым воспоминанием, не имеющим власти над ней.
Она шла сквозь ночь, шаги звучали отчетливо в темном мире, но внутренний мир ее был пуст и холоден. Холод, который она не боялась.
Возвращение в замок, в то место, которое стало ее домом, было неизбежным. Она вспоминала, как впервые ступала в его тени, как ее душа тогда жаждала чего-то большего, чего-то, что могло бы дать ей силы, что могло бы помочь выбраться из цепких оков этого мира. Она была другой. Тогда она мечтала о силе, о власти, о вечности. Это было ее стремлением, ее желанием, которое теперь стало ее реальностью.
Она продолжала идти, не останавливаясь. В голове все чаще звучали ее собственные мысли. Тогда, когда она впервые попала в этот замок, она была пуста, не уверена в себе, не зная, что на самом деле хочет. Но теперь, после всего, что она пережила, она понимала. Она не искала защиты. Она не искала любви. Все, что она хотела, было в этой силе, в том, что она теперь могла контролировать. Она обрела себя. И теперь она была свободна от всего, что ее сковывало.
Не было сожалений. Только твердое ощущение достижения своей цели. Замок, на горизонте, уже становился видимым. Ее шаги становились все увереннее.
Проходя через поля, она вспомнила, как все это начиналось. Как она, испуганная и наивная, была готова искать спасения у Гидеона. Как она мечтала о его тени, о его мраке. Она помнила, как все это привлекало ее. Тогда она была только девушкой, запутавшейся в своем прошлом, жаждавшей вырваться из его хватки. Но сейчас все было иначе. Она стала частью того, что когда-то казалось ей чуждым, чем-то невообразимым и страшным.
Теперь она получила все, что хотела. И больше ничего не осталось.
В ее груди не было места для сожалений. Теперь она стала хозяином своей судьбы. И, возможно, этой ночью она впервые действительно стала собой.
Когда Аделин вернулась в замок, ее шаги эхом разносились по пустым, мрачным коридорам. Огонь в каминах давно погас, и только тусклый свет луны проникал сквозь окна. Она была в странном полузабвении, все чувства слились в одно — сильное, решительное и холодное.
В холле ее встретил Гидеон. Он стоял с безучастным выражением на лице, его темные глаза, словно поглощенные бесконечными тайнами, изучали ее, но ничего не выдали. Он не двигался, только наблюдал за ней.
— Ты вернулась, — сказал он, и в его голосе скользнула ледяная резкость, которая в этот момент казалась даже знакомой.
Аделин молча встретила его взгляд. В ее груди пульсировала сила, но она не могла больше держать в себе все эмоции, которые всколыхнулись за последние несколько часов. Она шагнула вперед, не обращая внимания на его присутствие.
— Ты же тоже убивал, да? — спросила она, изогнув бровь. В ее словах не было вопроса, лишь твердое убеждение, что Гидеон никогда не мог бы сделать нечто подобное. Ведь он был другим, слишком древним, слишком отстраненным, чтобы унижаться до того, чтобы убить свою семью. Он бы просто ушел, как всегда. Это была его природа — отдаляться, прятаться, ждать.
Гидеон молчал, его взгляд скользнул в сторону, словно размышляя, стоит ли отвечать. Потом его лицо стало жестким, и он проговорил с легким укором, который был скрыт под слоем безразличия.
— Ты ошибаешься, Аделин. Я никогда не убивал своих родных. Я лишь дал им дожить их короткий век, а потом… я хоронил их.
Ее сердце на мгновение замерло. Этот ответ был не тем, что она ожидала. Она замедлила шаг, вглядываясь в его лицо, пытаясь понять, что он имел в виду. Почему он никогда не решился на последнее действие, даже когда мог? Почему он все время давал им шанс на жизнь, позволяя им стареть и умирать в своем жалком мире?
— Ты не мог бы… — начала она, но голос ее звучал ровно, без страха. — Ты не мог бы принять ту же меру. Ты всегда был слишком отстранен. Не смог бы.
Гидеон чуть прищурился, и в его глазах промелькнула тень того, что оставалось от его прежней человечности.
— Не у всех есть такая необходимость, Аделин. Не все могут истребить тех, кого когда-то любили. Я позволял им жить. Ты же выбрала другой путь.
Он не прибавил ни слова, но его взгляд все же был пронизан неким сожалением — или, может быть, чем-то более глубоким, что она не могла понять. Аделин стояла, как статуя, не двигаясь. Она ожидала от него другого ответа, но его слова ударили ее сильнее, чем любое оружие.
Гидеон развернулся, и его фигура вновь стала частью мрака.
— Ты похоронишь их? — произнес он уже не с укором, а как-то отстраненно. — Ты обещаешь это?
Аделин молча кивнула, глаза ее были твердыми, как камень.
— Не переживай, — ее голос был таким же холодным и уверенным. — Я все сделаю. Похороню их, как полагается.
Гидеон только чуть заметно кивнул, не произнося больше ни слова. Аделин прошла мимо него, и его взгляд, наконец, ускользнул в темноту замка.
После того как Гидеон исчез в тени, Аделин медленно поднялась на второй этаж, в свою комнату. Она не собиралась долго оставаться в замке, но не могла покинуть его, не завершив начатое. Все было слишком запутано, а ее чувства — слишком перемешаны.
Комната встретила ее тишиной и прохладой. Тусклый свет луны проникал сквозь окно, окрашивая стены в серебристый оттенок. Аделин подошла к комоду, где все еще хранился браслет, который она нашла в первых главах. Он был тихим свидетельством чего-то древнего, многозначительного. Она осторожно потянула за ним, ощутив на коже тот же холод, что и тогда, когда впервые прикоснулась к нему.
Это был не просто браслет. Это была память. Печать из прошлого, выжженная вручную. «Ut sciam quis eram» — «Чтобы я знал, кем был». Фраза, которая не давала ей покоя, оставляла в душе странное чувство, будто сама вещь воплощала чью-то забытость.
Аделин задумалась, проводя пальцем по выжженным буквам. Почерк был каким-то живым, человеческим, не машинным. Она почувствовала, как эта вещь проникла в нее, наполнив ее личной болью, забытым именем. Он был кому-то дорог, этот браслет, его спрятали, может быть, от времени или от самих себя. Но не для нее. Она была лишь свидетелем.
Она сжала его в ладони и встала, как будто приняв решение. Выходя из комнаты, она направилась к Гидеону. Теперь она знала, что нужно сделать.
Когда она вошла в холл, Гидеон стоял у окна, погруженный в свои мысли. Но его внимание привлек ее шаг. Он повернулся, его лицо отражало ту же холодную отстраненность, которую она уже успела привыкнуть видеть в его глазах.
