Брат попытался подняться с кровати, но ноги его не слушались. Он ощущал, как воздух сжался, как его сердце застыло в груди. Он пытался найти слова, но они не приходили.
— Ты… ты не можешь… — его голос дрогнул, но он все еще не мог поверить, что перед ним стояла та, кого он когда-то знал.
Аделин уточнила:
— Не могу что?
— Распоряжаться тут. Ты сбежала! — все-таки осмелел брат, хотя отчетливо ощущал в ней опасность. Аделин шла к нему, медленно, уверенно, каждый шаг был шагом к ее окончательному освобождению. У нее не было сожалений, только пустота.
Мать продолжала стоять, кутаясь в шаль и простынь, руки сжаты, как будто пытаясь защитить себя от невидимой угрозы.
— Ты… ты убьешь нас, Аделин? — ее голос был полон отчаяния и ужаса.
Аделин взглянула на нее. Мать всегда была слабой, всегда игнорировала тиранию отца, а теперь… ничего не изменилось. Она была такой же слабой. Такой же безвольной и ненужной, и уже никого не могла защитить. А Аделин не могла остановиться. Сила, что горела внутри, требовала выхода. И этот выход был единственным способом прервать все.
— Я больше не нуждаюсь в вас, — ее слова прозвучали как приговор. — Я больше не буду сдерживать себя ради вас. Вы больше не мои родные. Я освободилась.
Темные глаза Аделин метались между братом и матерью. Она чувствовала их страх, но не могла отвлечься. Это была не месть, не эмоции, а решение. Решение стать собой.
Она подошла к брату.
— Тебя… ты должен был понять… но я вижу, ты так и не понял. — с холодным безразличием она схватила его за плечи, стиснув их в своем железном захвате.
В его глазах был страх и беспомощность, но он не мог сопротивляться. Она начала действовать.
Первый удар был сильным, быстрым. В его теле ничего не осталось от прежнего. Он упал, и, не успев издать ни звука, был мертв.
Мать кричала. Но Аделин уже не слышала ее. Она не видела ее, она уже не чувствовала ничего, кроме силы, что заполнила ее. В одном последнем порыве она обратила внимание на мать.
— Ты не могла даже попытаться защитить меня, не могла хотя бы извиниться. Ты не думаешь о том, что сделала. Ты позволила отцу обращаться со мной как с предметом, а теперь… теперь ты будешь платить за это.
Мать попыталась отойти назад, она дрожала от рыданий, но Аделин не отступала.
— Ты не любила меня. Ты любила только себя. Ты никогда не защищала меня, никогда не думала обо мне. Ты же все прекрасно знала, что происходило. Почему ты не остановила его? Почему ты не извинилась? Ты не заслуживаешь ничего, кроме моей тени.
С этими словами Аделин, не колеблясь, схватила мать за шею. И с одним быстрым движением, будто это было самым естественным действием на свете, разорвала ее жизнь.
Мать не успела сказать ни слова. Просто обрушилась в ее руках, как безжизненная кукла.
Аделин посмотрела на ее лицо, на ту женщину, которая когда-то была ее опорой, и вдруг поняла, что не испытывает к ней ни сожаления, ни боли. Она больше не была привязана к этому миру.
Она сделала шаг назад, наблюдая за падением матери, и в ее глазах было только холодное удовлетворение.
Аделин прошла по дому, каждый шаг эхом отдавался в тишине, которая теперь казалась ей почти угрожающей. Дом был прежним, но он больше не был ее домом. Все, что раньше было знакомо и родно, теперь стало чуждым, ненавистным. Она не испытывала ни боли, ни сожалений — лишь холодное спокойствие.
Стены, когда-то охранявшие ее от внешнего мира, теперь обнимали ее лишь тяжестью воспоминаний, в которых она больше не нуждалась. Она шла по коридорам, оглядывая картины на стенах, старые ковры, которые когда-то казались мягкими и уютными. Все было таким же, как и прежде, но ее взгляд теперь скользил по этим предметам, как по чуждым вещам. Здесь больше не было ничего родного. Только пустота и ощущение освобождения.
Ее шаги привели ее к лестнице. Она поднялась на второй этаж, где располагались спальни. По пути она прошла мимо дверей, за которыми когда-то скрывалась ее жизнь — но сейчас они не значили ничего. Эти комнаты были тюрьмой, даже если она не могла это понять раньше. Она медленно подошла к своей спальне, той самой, в которой она когда-то росла.
Дверь была приоткрыта, и она шагнула внутрь, осматривая комнату. Все было на своих местах — кровать с теми же кружевами на подушках, старый шкаф, в котором когда-то хранились ее игрушки и книги. Мельчайшие детали не изменились, но сама комната была уже чуждой. Здесь она больше не была девочкой, которую вела по жизни беспощадная рука ее отца и слабость матери. Она стала кем-то другим.
Она подошла к окну, приподняла занавески, через которые когда-то пыталась наблюдать за миром, скрытым за пределами этого дома. Теперь это было не окно в будущее, а лишь стена, отделяющая ее от всего остального мира. Она чувствовала, как тьма за окном сливается с ее внутренним состоянием. Дом, который когда-то был ее клеткой, теперь стал лишь пустым сосудом для ее решимости.
В глазах горел холодный огонь, а на губах застыла уверенная улыбка. Это был ее момент. Она не была больше тем, кем ее хотели видеть. Она была свободна
Судьба, которая когда-то сдерживала ее, теперь была под ее ногтями, и она готова была ее раздавить. С каждым вздохом она ощущала, как ее сила нарастает, как темная энергия, которая сжигала ее изнутри, теперь становилась частью ее самой. И это было именно то, что она искала.
Она шагнула к кровати и посмотрела на подушки, которые когда-то служили для нее укрытием от реальности. Они больше не могли защитить ее. Она повернулась, сжимая кулаки, и сделала последний шаг в этом доме.
Теперь ей оставалось только одно — оставить позади все эти тени, всю эту боль, которую она когда-то пережила. Она сделала шаг, как освобожденная кошка, и вышла из своей комнаты.
Дом с каждым шагом становился все более чуждым. А она все больше ощущала, как внутри нее растет не просто сила — а нечто, что не знает жалости. И теперь она не боялась этого.
Аделин спустилась на первый этаж, ее шаги были легкими и уверенными, но все в доме казалось настолько темным и чуждым, что даже ее собственные движения резонировали в пустоте. Когда она достигла гостиной, взгляд ее скользнул на тела матери и брата, лежавшие на полу. Их глаза были закрыты, а на их лицах застыл страх, которому уже не было конца.
Но она не испытывала ни жалости, ни сожаления. Только холодное удовлетворение. Все произошло так, как должно было быть. Она взглянула на них с тем же равнодушием, с которым человек может смотреть на несуществующие вещи. Оставить их здесь — значило бы освободить их от их тирании. Но что-то внутри ее снова шевельнулось, что-то, что тянуло ее сделать еще один шаг.
Она заметила, как в комнате запахло кровью — свежее, горячее, насыщенное. В носу разгорелся этот запах, и в ее теле снова вспыхнула жажда. Но она отогнала эту мысль. Нет. Она не могла пить их кровь. Она была бы слишком опасной, слишком слабой, если позволила бы себе это. К тому же, кровь мертвых — яд для ее сущности.
Но ее глаза остановились на шее матери. Шея, белая и безжизненная, казалась такой хрупкой, такой податливой. И что-то в этом месте… в этой тишине, в этой смерти, подсказывало ей, что она должна сделать еще один шаг. Она должна имитировать нападение дикого зверя.
В ее голове мелькнула мысль о диких хищниках, что могли бы скрываться в горах неподалеку, в лесах, где тьма кажется гуще. Она представила, как дикая кошка или волк вырывает куски плоти из тела своей жертвы, не имея ни сожаления, ни жалости.
Аделин присела рядом с телом матери. Она смотрела на ее шею, словно высматривая подходящий момент, чтобы нанести удар. Затем, с необычайной решимостью, вырвала из нее зубами кусок плоти, сжала зубы и рывком оторвала. Это было нечто неестественное, дикое. Плоть была холодной, но в ней ощущалась жизнь, даже если она уже ушла. Она откусила еще, чувствуя, как мясо сопротивляется, как ее зубы прокусывают ткань тела.
Кровь начала вытекать, но она не обращала на нее внимания. Она выдирала мясо, кусая, как хищник, будто это была единственная ее цель. Ее руки были покрыты кровью, ее губы и лицо тоже. Когда она вырвала последний кусок, она взглянула на него, на его темную структуру, а потом с брезгливым выражением лица выплюнула его на пол.
