Гидеон распахнул ее легко, как если бы дерево само подчинялось его воле.

Аделин застыла на пороге.

Комната оказалась пугающе прекрасна.

Потолок с облупившейся лепниной и копотью веков выглядел роскошно несмотря ни на что. Портьеры дополняли пространство цвета выдержанного вина. Тяжелая резная мебель, кресла, столик у камина — все смотрелось гармонично и продуманно.

И кровать: слишком большая, слишком старинная, слишком сказочная и, явно, очень мягкая, чтобы быть реальной.

От идеально расправленных покрывал веяло запретом и обещанием.

Гидеон не смотрел на свою спутницу, но чувствовал ее колебание, сам воздух дрогнул между ними.

— Здесь ты останешься, — произнес он, — если примешь мое предложение.

— Почему не в моей комнате?

— Потому что эта станет твоей. С той самой минуты, когда ты выберешь ее, когда станешь достойна всего, что сможешь взять сама.

Он повернулся. Полумрак скрывал черты, но взгляд его пылал сквозь тень.

— Я не стану уговаривать. Ты можешь отказаться. Даже, возможно, я позволю уйти и остаться той, кем была.

— А если я больше не хочу оставаться собой? — прошептала девушка.

Он приблизился к ней плавно, бесшумно, как наступившая после короткого зимнего дня ночь.

— Тогда тебе следует понять, во что превращается желание, когда оно становится судьбой.

— А если я передумаю?

Он осторожно взял ее за руку, пытаясь ощутить поток крови.

— На время останешься со мной. Пока я не поверю, что ты говоришь правду, — его голос был почти невыносимо близок. Губы коснулись воздуха у ее уха, не касаясь кожи, и все же Аделин почувствовала это прикосновение. — А мне трудно верить кому-то.

Она стояла, сжав пальцы в кулаки. Сердце било тревогу, ударялось о ребра глухо и тяжело. Похоже, оно уже знало: сейчас все изменится.

Именно здесь. В этой комнате, где запах старого дерева смешивался с шелком портьер и вечной прохладой камня, живущей в стенах.

Гидеон закрыл за ними дверь.

— Разденься, — сказал он слишком тихо, без даже легчайшего нажима. Но в этом звучало не предложение, а приговор, суровый и неотменяемый.

Аделин не двинулась.

— Что? — голос ее сорвался, хрипло, едва слышно.

Он подошел ближе. Не касаясь, не угрожая, и все же каждое его слово отзывалось в ее теле прикосновением холодной ладони к разогретой коже.

— Ты хочешь большего, — напомнил он. — Ты сказала это сама.

— Я не… — она начала и тут же осеклась.

Она знала, чего он хочет и одновременно терялась в догадках. Сердцем понимала и принимала, разумом отказывалась верить.

— Это часть сделки?

Он склонил голову, разглядывая ее с тем вниманием, с каким ученые препарируют истину. Лицо его оставалось бесстрастным, но в глазах сгущалась тьма. Они стали омутом, затягивающем все живое.

— Это — начало.

Она сделала шаг назад — и уперлась в дверь. Холод дерева ударил в лопатки, как предостережение: возврата не будет.

— Я не думала, что плата будет такой…

— Какой? — он шагнул ближе. — Простой? Жестокой? Или справедливой?

— Вы… вы сказали, что не будете…

— Я не буду, — перебил он. Голос его остался тихим, но под ним звучала жесткая нота, как треск сухой ветви. — Я не твой отец, Аделин. Я не возьму.

— Тогда зачем?

Он остановился теперь совсем рядом: их разделяли лишь дюймы, и воздух между ними дрожал.

— Потому что если ты жаждешь власти, свободы, подлинной жизни — ты должна быть готова отдать все. Без остатка. Без щитов. Без одежды. Без страха. Я не возьму, потому что ты отдашь это сама.

— Это…

— Это ритуал. Не постель. Не разврат. Пока. Это — переход. Доверие ко мне. Твоя жертва. Ты хочешь ступить в иной мир, но он не примет тебя в лохмотьях прошлого.

Аделин сглотнула. Повернула голову, будто ища выход. Но взгляд сам вернулся к мужчине, как тень возвращается к телу.

— Я не уверена, что смогу…

— Тогда ты не готова, — отозвался Гидеон. Повернулся к окну, как будто отпустил ее.

Но голос его остался висеть в комнате напоминанием. — Если решишься, я буду ждать. Ты одна знаешь, когда все начнется.

Он стоял у окна, молча, будто забыл о ней. Или — как в древней легенде — дал выбор, от которого нельзя убежать, не потеряв себя.

И вдруг в Аделин вспыхнуло нечто странное. Страх и ясность. Осознание, что если она уйдет, то вернется туда, где ее уже продали, предали, использовали.

А здесь впервые выбор дали именно ей.

— Подождите, — сказала девушка. Голос прозвучал неуверенно, но в нем было то, что заинтересовало Гидеона.

Аделин сделала вдох. Пальцы дрожали как в лихорадке. Сердце грохотало с каждой секундой громче. Она коснулась пуговиц на вороте платья.

— Я… согласна, — произнесла девушка, не поднимая глаз, будто избегая взгляда, который мог бы сделать момент невыносимо реальным. — Если я действительно значу хоть что-то для этого мира, если могу его изменить, то пусть все начнется сейчас. Даже если за это придется заплатить всем.

Она обращалась к Гидеону, но даже в больше степени говорила сама себе. Слова были якорем в зыбком море сомнений. Без них она бы уже развернулась, отступила в темноту, вернулась бы обратно, туда, где боль была привычна, а одиночество становилось укрытием.

Гидеон не двинулся сразу. Он приблизился медленно, с безмолвной решимостью хищника, который уже знает: жертва не убежит. Но в его взгляде не было голода, лишь внимание — такое пристальное, что тоже казалось прикосновением.

— До конца? — спросил он, и в голосе прозвучала странная, горькая нежность.

Аделин кивнула, соглашаясь:

— До конца.

Он подошел вплотную. Его пальцы — длинные, прохладные — сомкнулись на ее руке и подняли ее ладонь к губам. Этот поцелуй стал частью их маленького обрада.

Внутри нее что-то дрогнуло, девушка потеряла эмоциональное равновесие, будто земля зашевелилась под ногами, и Аделин уже не стояла на той неподвижной почве жизни, к которой привыкла.

Гидеон поднял на нее глаза. В этом взгляде было слишком многое: испытание, принятие, запрет и власть. От него хотелось сбежать и к нему хотелось склониться, как к источнику света в вечной ночи.

— Идем, — сказал он негромко.

Он повел ее за собой, обратно в полумрак, где коридор будто становился местом торжественного шествия, а воздух искрился предвестием перемен. За новой дверью скрывалась комната, почти пустая, как гробница, но в центре вместо гроба возвышалось зеркало.

Оно было огромное — от пола до потолка — в раме цвета запекшейся крови, со следами времени, и чем-то живым, пульсирующим в глубине стекла.

Гидеон остановился и сделал шаг в сторону.

— Вот оно, — произнес он, не глядя на нее. — Вот плата.

Аделин посмотрела на свое отражение, но оно оказалось непривычным. Зыбким, будто глубже, чем толщина стекло. Отражение само дышало, помня что-то такое, чего она давно не вспоминала.

— Что вы имеете в виду?

— Это — то, что ты можешь отдать. Не тело. Не кровь. Не душу. Но то, что привязывает тебя к прошлому. То, что удерживает слабость, страх и сомнения, — он указал на зеркало, — отражение. Ты отдашь свое отражение

Аделин сделала шаг ближе, вглядываясь в мутную поверхность: напротив стояла она, но уже не была собой. Взгляд чуть тяжелее, губы — строже, осанка — горделивая, будто совсем другой женщины.

— Отражение?

— Оно больше, чем ты думаешь, — ответил Гидеон. — Оно помнит все. Оно знает, кем ты была и кем могла бы стать. И если ты отдашь его, ты останешься в этом мире, но навсегда изменишься.

— А оно? Что станет с ним?

— Оно будет заперто здесь, под покровом ночи. Будет своей жизнью, как тень твоей.

— Навсегда?

— До тех пор, пока не умрешь.

Тишина повисла между ними, как пыль, медленно оседающая на стекло. Аделин смотрела на себя и вдруг поняла: отражение не мираж. Оно слышало их разговор и ждало ее решения.

— Это… меньше, чем жизнь, — сказала она наконец. — Но больше, чем я думала.