«‎Может, я умерла? — мелькнуло однажды. — Может, он просто забрал мою душу, и теперь я здесь навеки?»

Это казалось быстрой и справедливой карой за то, что она совершила.

«‎Вот он, ад, — размышляла Аделин, свернувшись на постели, как дитя, глядя в недвижимую темноту. — Не огонь и не крики. Безмолвие. Бесконечная ночь. Одиночество. Память».

Отец тоже был частью этого ада, не желая отпускать дочь из оков ужаса.

Она резко села, сжав виски ладонями, словно пытаясь удержать мысли внутри.

«‎Господи. Только бы не думать».

Но он снова был здесь.

В ее голове, в тенях на стенах.

В полутонах, которыми говорил Грей.

В самом дыхании замка, сомкнувшегося вокруг нее, как изощренная клетка, не с грубыми решетками, а с шелком и камнем, с шепотом и темнотой.

«‎Он был чудовищем, — сказала себе Аделин. — Он получил то, что заслужил. Это не кара. Это… это…»

Но слов не было. Только пустота.

Она лишь хотела одного: чтобы пришло утро.

Но утро не спешило. А ночь, казалось, сгущалась за окнами, тянулась во времени с издевкой, с медленным удовольствием.

Когда Аделин почти смирилась — с замком, с тьмой, с безмолвием — за дверью раздался звук.

Скрип. Тонкий, неторопливый. Почти вкрадчивый.

Девушка замерла.

Сердце содрогнулось от болезненного облегчения, слишком резкого, чтобы быть радостью.

Она поднялась. Подошла к двери босиком, как к краю чего-то неведомого.

И прежде чем коснуться ручки, услышала голос:

— Могу ли я войти?

Он. Его голос. Все такой же ровный, такой же непроницаемый, как поверхность озера под луной.

— Вы заперли меня, — произнесла она холодно, не отворяя.

— Я предоставил вам отдых, — отозвался он с едва уловимой ноткой сожаления. — Но если это показалось жестоким, прошу прощения.

Она распахнула дверь резко, будто наносила удар.

Перед ней стоял Гидеон.

Безукоризненно одетый. Ни одной складки на темном сюртуке. Ледяная безупречность. Его взгляд задержался на ее лице чуть дольше, чем того требовал этикет или банальное приличие.

— Завтрак ждет вас, — сказал он. — Или нечто, что может именоваться завтраком в том времени, которое вы зовете утром.

— Которое не наступает, — с горечью отозвалась она.

— Иногда время упрямо, — ответил он, склоняя голову. — Особенно здесь. Но сегодня оно вновь повинуется порядку. Быть может, благодаря вам.

Он отступил, приглашая ее выйти.

— Желаете, чтобы я составил вам компанию? Или предпочтете одиночество?

Аделин выпрямилась. С его появлением вернулись силы и ее природное упрямство.

— Сегодня я предпочту ответы.

— Тогда, — с легкой полуулыбкой сказал он, — вам следует подкрепиться. Отголоски пережитой ночи редко бывают безвредны на голодный желудок.

Он протянул руку на этот раз не как приговор, а как приглашение равной себе.

Они шли молча. Коридоры тонули в тени, и каждый шаг отдавался в камне глухим эхом: будто стены, ковры, сама память замка впитывали звук, как кровь растворяла в себе вино.

Аделин почти не чувствовала усталости. Но тело дрожало: от напряжения, от злости, от слишком долгого заточения.

И все же в голосе ее не было дрожи, когда они вошли в ту самую роскошную столовую.

Хотя сегодня все выглядело немного проще.

Один кувшин с теплым чаем. Фарфоровые тарелки с фруктами и свежей выпечкой. Серебро — безупречно чистое, будто не знало времени.

И свечи, все те же, все так же горящие, словно насмешка над бессилием солнца и времени.

Она села. Он — напротив.

И будто бы не было ни ночи, ни молчания, ни замков на дверях.

— Чего вы хотите? — спросил Гидеон, ровно, почти лениво, как если бы в их беседе не затаилась бездна.

Аделин встретила его взгляд. Долго. Не мигая.

А потом ответила:

— Свободы.

Он не перебил. Лишь слушал, слишком внимательно, чтобы быть просто вежливым.

— Свободы говорить, — сказала она, — и не быть прерванной. Делать и не просить разрешения. Свободы жить по своим законам, а не по тем, что сочинили мужчины: отец, брат… общество. Я не хочу прятать свое имя. Не хочу бояться. Не хочу принадлежать. И уж точно не хочу быть той, кто вечно ждет позволения дышать.

Она замолчала. Сердце билось в груди так, будто за окном началась гроза.

Гидеон откинулся на спинку кресла. Его глаза потемнели. Не от гнева, но от чего-то, что было намного глубже любых человеческих эмоций.

— Большое желание, — произнес он негромко. — И опасное.

— Я знаю, — прошептала девушка.

— Тогда скажите мне, Аделин Моррис… — он чуть склонил голову, как древний судья, — чем вы готовы за него заплатить?

Мужчина не угрожал и не насмехался, просто спрашивал, словно оценивал, стоит ли она своей цены.

Но под его словами таилась иная истина: свобода — не образ. Она требует платы. И, быть может, не единожды.

Аделин колебалась.

Тишина между ними натянулась, как струна. И казалось, стоит сказать хоть слово — она лопнет.

Но девушка все же сказала:

— Всем.

Голос сорвался. Хрипловатый, почти мужской, если бы не дрожь в конце, такая живая, такая смертная.

— Я готова отдать все, — увереннее повторила она. — Потому что у меня больше ничего нет. Ни дома. Ни будущего. Ни веры в то, что завтра не будет отражением вчера.

Гидеон не двинулся, но в его взгляде мелькнул огонь. Промелькнул — и тут же исчез.

— Ложь, — сказал он. Холодно, медленно. — У вас есть гордость. Есть жизнь. Есть душа.

— А вы ее хотите? — бросила Аделин с вызовом.

— Я хочу знать цену. Прежде чем назвать свою.

Он поднялся, медленно обошел стол, остановился рядом. Тень от его фигуры падала на ее кожу и ощущалась почти как лучи солнца. Только это было, скорее, свечение луны.

— Я могу даровать тебе свободу, Аделин, — сказал он тихо. — Не ее подобие. Саму ее суть.

Она подняла голову. Мужчина смотрел на нее свысока, и в этом взгляде не было ни жалости, ни сострадания. Только нечто древнее, пока еще таящееся в глубине взгляда.

Нечто, что не имело ни начала, ни конца.

— Я могу вырвать тебя из времени, — продолжил Гидеон, — из памяти, из страха и всех условностей, что держат тебя на коленях. Ты станешь той, кто не склоняется больше ни перед чьими законами, кроме собственных.

Он наклонился ближе. Его голос стал тише, обволакивающим, почти ласковым, как яд, скрытый в сладком вине, ласкающем губы.

— Но ты перестанешь быть собой.

Аделин не сразу поняла. Только смотрела: настороженно и выжидающе.

— Ты станешь кем-то иным.

— Монстром? — прошептала она.

— Возможно, — он чуть улыбнулся. — Или просто женщиной, свободной в мире, где за свободу не платят монетой.

Она резко встала, стул заскрипел, словно не желая отпускать ее тело.

— А если я готова? Даже зная это?

Гидеон смотрел на нее долго. Словно не слова ее слышал, а нечто спрятанное, неуловимое для уха человека: движение крови, шелесть тени будущего, шепот пережитого прошлого.

— Тогда ты должна увидеть, что скрывается за этой свободой. И кем нужно стать, чтобы владеть ею по праву.

— Покажи, — нетерпеливо бросила девушка.

— Я покажу.

Гидеон протянул руку. В этом движении не было ни власти, ни нажима, только странная простота, как если бы выбор был не угрозой, а откровением.

Аделин вложила ладонь в его, и свет в зале дрогнул. Словно еще спокойный воздух перед бурей сделал последний вдох.

Он шел молча, не торопясь, не ведя ее за собой, и все же Аделин знала: он ведет. Все-таки не пленницу и не гостью, а ту, что уже выбрала смерть вместо жизни, даже если еще не сказала вслух.

Они миновали ее прежнюю комнату, и Аделин не узнала ее. Коридор был бесконечен, как сон, и все двери — одинаковы. Каждая могла оказаться ловушкой или убежищем.

Они остановились перед перед очередной дверью из массивного темного дерева с коваными узорами, ожившими в полумраке. На поверхности виднелись еле заметные шрамы времени.