Сквозь этот хаос прорвалось знакомое, щелкающее и свистящее эхо. Дельфины. Они кружили вокруг него, но не приближались, оставаясь на периферии его безумия. Они были немыми свидетелями, живым напоминанием о той простой связи, которую он отверг, выбрав сложный путь изгнанника. В их глазах, мелькавших в темноте, он читал не осуждение, а непонимание и тихую грусть. Даже они, самые верные его спутники, не могли последовать за ним в эту тьму.

Галлюцинации сменяли одна другую, накатывая волнами. Вот он снова на «Колыбели», и доктор Эванс со знанием дела объявляет его «образцом P-001, субъектом с нестабильной мутацией». Вот он видит себя со стороны — не человеком и не осьминогом, а нелепым, уродливым гибридом, барахтающимся в пучине. Вот голоса из новостей, слышимые когда-то в каюте, теперь звучат прямо в голове, называя его угрозой, чудовищем, ошибкой эволюции.

Это была не просто лихорадка. Это была агония его человеческой составляющей. Его подсознание, как скальпелем, вскрывало все его страхи, все сомнения, все незажившие раны. Оно сталкивало его с призраками прошлого, обличало ошибки настоящего и показывало пугающее, одинокое будущее. Борьба была проиграна еще до начала. Оставалось только одно — принять неизбежное и позволить тьме внутри окончательно поглотить того, кем он был. Сдать последний рубеж обороны и пасть в объятия хаоса, который однажды должен был родить новую, иную форму жизни.

Песок на дне у подножия «Клыка» был белым, как кость, и холодным. Алексей опустился на него, и облачко мелной взвеси медленно поднялось, окутывая его. Пустота. Именно этого он и хотел. Никаких «ныряльщиков», никаких огней на горизонте, только гнетущая, величественная тишина подводного некрополя и темный шпиль скалы, уходящий в мутную высь.

Ирония была исчерпывающей. Он вернулся на место своего первого экзистенциального падения, чтобы, возможно, совершить последнее.

Тело кричало. Не болью, а настойчивым, изматывающим требованием. Кости ныли, моля о перестройке. Мышцы дергались, будто пытались самостоятельно перераспределиться под кожей. Сдерживать это становилось все труднее; это было похоже на попытку удержать руками набухшую, готовую лопнуть плотину. Каждая клетка требовала права стать чем-то иным.

С трудом вытащив «Аквафон», он подключился к ближайшему бую DeepNet. Информация ударила в мозг, яркая, ядовитая, чужая. Новости.

ХАОС. Заголовки пестрили его старыми именами: «Алексей Петров: ученый-биотеррорист?», «Кейджи Танака и тайна DeepTelecom». Аналитики, не моргнув глазом, строили конспирологические теории, связывая его личность с его же детищем. «DeepTelecom — инструмент гибридной войны нового поколения», — вещал какой-то эксперт. «Требуем передачи активов компании под международный контроль для расследования», — вторил ему политик с каменным лицом.

Они не просто охотились на него. Они хотели присвоить его наследие. Объявить его цивилизацию — своей колонией. Взять под контроль нервы нового мира, которые он с таким трудом протянул.

Горькая, холодная усмешка исказила его губы. Он почти почувствовал облегчение. Его последние сомнения, тайная, постыдная надежда, что где-то есть уголок на суше, где ему дадут жить, — растворились.

«Охота будет вечной, — пронеслось в его сознании. — Пока они видят в тебе человека, пусть и измененного, они будут пытаться поймать, подчинить, понять. Но они не станут охотиться на стихию. На явление природы. Им нужен враг, а не загадка. Так стань ею».

Решение родилось мгновенно, кристально ясное и безупречное в своей жестокости. Он не будет прятаться. Он покажет им. Он даст им такой спектакль, после которого охота на человека по имени Алексей Петров потеряет всякий смысл.

Его взгляд упал на темный вход в пещеру неподалеку. Естественная сцена. Идеальный фон для последнего акта.

Он заскользил внутрь. Свет снаружи едва проникал в подводный грот, освещая причудливые коралловые наросты на стенах. Выбрав место напротив входа, где падающий луч создавал драматический полумрак, он надежно закрепил «Аквафон» в ветвях коралла, направив объектив на центр грота. Палец дрогнул над кнопкой записи. Это была точка не возврата.

«Пусть смотрят, — подумал он с ледяным спокойствием. — Пусть видят, во что они превратили человека. Пусть ужаснутся своему творению».

Он нажал кнопку. Красный огонек замигал, безжалостный свидетель. Прямой эфир в DeepNet. Заголовок он не придумывал. Просто: «ФИНАЛ. РОЖДЕНИЕ АРХАНТА».

Алексей отплыл на середину грота, развернулся лицом к камере.

— Они говорят, что я чудовище, что я несу разрушение, — обратился он к аудитории. Он был уверен, он чувствовал, как сотни тысяч слушают его, видят его. — Но это ложь. Я несу созидание. Я предлагаю людям стать свободными. Вам дан шанс, которого не было ни у кого из наших предков. Так воспользуйтесь им. На вас больше не распространяются их законы. Это то их и пугает. Поэтому они объявили охоту на меня. Я хочу прекратить эту охоту — я ухожу из среды их силы, из их мира. Я ухожу туда, где начинается мой мир. Океан зовет меня, требует, чтобы я согласился с его зовом. Но это требует трансформации — человеческое тело не приспособлено к нему. Я покажу вам это.

Он видел свое отражение в черном стекле объектива — изможденное, почти нечеловеческое лицо, в глазах которого горели остатки воли и решимости.

И затем он отпустил все.

Он отключил последние барьеры, перестал быть Алексей Петровым, перестал быть Архантом-стратегом. Он стал лишь волей, направленной внутрь, архитектором, наконец давшим команду «начать» на величайшую стройку своей плоти.

И начал меняться.

Он не просто позволил телу трансформироваться — он выбрал форму. Не хаотичную мутацию, а элегантное, смертоносное решение. Осьминог. Гений камуфляжа, аристократ глубин, существо, чье сознание распределено по всему телу, чья гибкость — это сила.

Кости начали размягчаться, теряя жесткую человеческую структуру. Кожа заныла, предчувствуя миллионы хроматофоров, готовых раскрыться. Его сознание, последний оплот личности, начал тонуть в накатывающей волне боли и нового, нечеловеческого ощущения плоти. А красный огонек все мигал, беззвучно транслируя его агонию и его возрождение, которое должно было донести мысль до "сухих" — охота на человека Алексея окончена.

Боль пришла не как удар, а как тихий, всепроникающий распад.

Первыми сдались кости. Осевой стержень, каркас, делавший его человеком, начал терять свою незыблемость. Это была не боль перелома — острая и честная. Это было глухое, тошнотворное чувство размягчения, будто костная ткань изнутри превращалась в теплый, податливый пластилин. Позвоночник, бывший опорой всего, провисал, теряя жесткую S-образную форму. Тазобедренные суставы размягчились, позволив ногам неестественно вывернуться и начать сливаться в единую, мускулистую лопасть. Череп, хранилище его разума, сжался, изменяя геометрию, сглаживая выступы скул и подбородка. Он чувствовал, как таз и грудная клетка сужаются, становясь гибким, обтекаемым корпусом.

Одновременно с этим загорелась кожа. Миллионы нервных окончаний взревели сигналами тревоги. Она не просто болела — она горела изнутри, будто под ней кипела расплавленная лава. Затем начались разрывы — не кровоточащие раны, а чистые, хирургические швы, расходящиеся по всему телу. Старая, человеческая кожа лопалась по швам, как тесный комбинезон, освобождая то, что было beneath. Из разрывов, не изливаясь наружу, выползали новые щупальца — влажные, бледные, мышечные канаты, извивающиеся в воде с собственной, пока еще неосознанной жизнью. И почти мгновенно, едва появлялись, разрывы начинали срастаться, новые ткани плетались на глазах, создавая иную, чуждую анатомию. Это был бесконечный, мучительный цикл: распад, освобождение, мгновенное заживление.

Он терял форму. Ту самую форму, что делала его Алексеем Петровым. Мышцы живота стекали вниз, реорганизуясь в мощную воронку-сифон. Плечевые кости, отделившись от остатков лопаток, укорачивались, становясь основаниями для других щупалец. Он был гусеницей в коконе собственной плоти, но этот кокон был не снаружи, а внутри — это было его же тело, переплавляющее само себя. Исчезали пальцы, уши, нос… Стирались черты. Он становился бесформенным сгустком протоплазмы, в котором бушевала одна лишь воля и агония перерождения.