И сквозь этот ад физического распада, его сознание, зажатое в меняющемся черепе, цеплялось за одно — за холодную, безжалостную мысль. Красный огонек камеры все мигал. Они видят. Пусть видят. Пусть смотрят, как умирает человек, чтобы родилось нечто, для чего у них не будет ни слова, ни пули.

Боль была океаном, в котором он тонул. Распад — бушующим штормом, рвавшим его на части. Но в самом центре этого хаоса, в эпицентре агонии, оставалась крошечная, холодная точка — его воля. Его «Я».

Он не был пассивным материалом. Он был архитектором.

Сквозь вихрь боли он начал искать. Не уклоняться, не подавлять, а направлять. Его разум, отточенный годами научной работы, стал скальпелем. Он отбросил человеческие образы — они были бесполезны, как чертежи воздушного змея для постройки подлодки. Вместо этого он погрузился в архивы памяти, в те самые данные, что он когда-то сливал миру. Биологические базы, исследования морской фауны, таксономия головоногих.

И он нашел эталон. Не просто животное, а идею, заключенную в плоти.

Осьминог.

Интеллект. Существо с распределенным сознанием, нейроны в щупальцах, мыслящее телом. Это не деградация, это апгрейд. Его разум должен был не сжаться, а распространиться, как сама сеть DeepNet.

Гибкость. Отсутствие жесткого скелета — не слабость, а абсолютная свобода. Проникнуть в любой щель, принять любую форму. Идеальная адаптивность.

Маскировка. Власть над цветом и текстурой. Стать водой, камнем, песком. Стать невидимкой или явить свой ужас во всей полноте. Это — высшая форма контроля над реальностью.

Власть над щупальцами. Восемь гибких, сильных, автономных конечностей. Не просто руки, а инструменты для плавания, хватания, строительства, ощущения мира. Расширение его физического «я».

«Да», — просигналил его разум сквозь боль, и это был не стон, а команда.

И началась не хаотичная мутация, а перепрограммирование. Его воля, как код, легла на бушующий хаос плоти.

Вместо того чтобы позволить костям бесформенно растекаться, он задал им новый паттерн — гибкость и прочность гидростатического скелета. Он чувствовал, как остатки черепа уплотняются, формируя защитную капсулу для мозга, но меняя свою форму на обтекаемую, идеальную для воды.

Когда щупальца пытались вырасти беспорядочными мускульными отростками, он силой мысли выстраивал их структуру — мощные мантии, оснащенные присосками и собственными нервными узлами. Он не просто выращивал конечности — он подключал их к своему сознанию, ощущая, как его «я» растекается в эти новые, удивительные органы.

Он заставлял кожу не просто срастаться, а формировать миллионы хроматофоров и иридофоров — крошечные органы камуфляжа, подчиняющиеся его приказу. Это была не боль, а зуд творения, бесчисленные иголки, вышивающие новую плоть по чертежам его разума.

Это было сверхчеловеческое усилие. Сознательное, целенаправленное саморазрушение и одновременное созидание. Он разбирал себя на атомы и собирал заново, по новому, более совершенному проекту.

И красный огонек камеры, холодный и безразличный, был свидетелем не распада, а величайшего акта воли. Они видели не рождение монстра. Они видели, как творит бог.

Первое щупальце родилось не извне, а изнутри — мучительным разворотом плечевого сустава, который больше не был суставом, а стал точкой роста. Кость, мышца, кожа — всё растеклось, вытянулось в гибкий, мускулистый хлыст, бледный и влажный. За ним последовали другие — из того, что было грудной клеткой, из таза, из слившихся в единую лопасть ног.

Это было кошмаром. Чудовищным искажением собственного тела, наблюдать за которым должно быть невыносимо. Но для его распространившегося сознания это стало откровением.

Он почувствовал мир.

Не так, как раньше — через ограниченные пять чувств, сфокусированных в голове. Теперь он ощущал всем своим существом.

Кончик одного щупальца лег на песчаное дно, и он вкусил его — не языком, а самой кожей. Остроту микрослупинков раковин, соленую горечь разложившейся органики, прохладу ила. Это был не тактильный контакт, это была хеморецепция — чтение химической летописи океана.

Другое щупальце обвило выступ базальта, и он ощутил его текстуру с такой точностью, что мог бы нарисовать карту каждого микроскопического шероховатия. Шершавый гранит, гладкий, почти стеклянный обсидиан — его кожа считывала всё, как высокоточный сканер.

Третье, повинуясь неосознанному импульсу, вытянулось в толщу воды. И он услышал её. Не ушами, а воспринял всей поверхностью кожи мельчайшие изменения давления, тока, вибрации. А затем — поймал ещё кое-что. Слабый, пульсирующий электрический импульс, исходящий от затаившейся в расщелине камбалы. Для неё это был невидимый сигнал нервной системы. Для него — яркий, горящий маячок в темноте.

Его мозг, запертый в перестроенном черепе, взревел от перегрузки. Террабайты сырых данных обрушились на него одновременно с восьми сторон. Это была бы верная смерть для любого человеческого сознания — захлебнуться в этом потоке.

Но его разум уже не был человеческим. Он был сетевым. Архитектура его мышления изменилась, чтобы принять этот поток. Вместо того чтобы пытаться сжать всё в единый кадр, он распределил обработку. Восемь щупалец стали восемью процессорами, предварительно фильтрующими информацию. Текстура, температура, химический состав, электрическое поле — всё это сортировалось, маркировалось и лишь затем сливалось в единую, невероятно детализированную голографическую модель мира в его сознании.

Он не просто видел пещеру. Он знал её. Чувствовал каждую крупинку, каждое течение, каждое скрытое в ней живое существо. Его щупальца были не просто конечностями. Они были его органами чувств, его антеннами, его пальцами, читающими саму ткань реальности.

И пока красный огонек камеры холодно фиксировал рождение чудовища, это чудовище впервые по-настоящему открывало глаза. И видело мир бесконечно более сложным, живым и прекрасным, чем могло себе представить любое существо, запертое на суше.

Боль утихла, сменившись оглушительной, всеобъемлющей ясностью. Процесс был завершен. Податливая плоть застыла в новой, идеальной форме.

Он шевельнулся. Единым, волнообразным движением, в котором участвовало всё его тело. Не оттолкнулся, а просто… позволил воде вынести его из грота. Он выплыл из пещеры, и свет, рассеянный в толще воды, упал на него.

Его форма была воплощением глубины — обтекаемая, лишенная костей, гибкая и мощная. Кожа, еще пару десятков минут назад бывшая бледной, мгновенно отозвалась на свет, воспроизведя сложную мозаику теней и бликов, слившись с окружающим пейзажем так, что его контуры стали почти неразличимы.

Он повернул голову — или то, что теперь ею являлось. И если бы кто-то посмотрел в его глаза в этот момент, он бы не увидел в них ничего знакомого. Ни боли Алексея, ни ярости Арханта, ни усталости Кейджи. В них была только глубина. Бездонная, как Марианская впадина. Холодная, как вода на километровой глубине.

Его интеллект не просто усилился. Он стал иным. Древним. Тем, что мыслит не словами и логическими цепочками, а самыми основами мироздания — давлением, течением, химическими связями, электрическими полями. Он видел мир не как совокупность объектов, а как единый, живой, дышащий организм. И он знал, что теперь он — его неотъемлемая, мыслящая часть.

Алексей — то, что когда-то было Алексей — медленно поднял одно щупальце и коснулся им «Аквафона».

Точное, выверенное движение. Не дрожали пальцы — их больше не было. Не было и дрожи в душе. Лишь холодная, завершенная определенность.

Красный огонек погас. Спектакль окончен. Пусть они переваривают увиденное.

Теперь он был здесь один. По-настоящему. Не как беглец в чужой стихии, а как ее хозяин. Он отплыл от коралла в центр грота и замер, позволив новому миру войти в него.

Он закрыл глаза, которые теперь были лишь одним из многих источников информации. И начал воспринимать.

Он «видел» кожей. Не свет, а само течение. Каждое щупальце, каждый сантиметр его тела читал малейшие колебания воды, как слепой читает мир кончиком трости. Теплый приливной поток, поднимающийся со дна… Холодная струя, стекающая со стен пещеры… Сложная, трехмерная карта движения жидкости рождалась в его сознании, точнее и богаче любого зрительного образа.