Он пошел по скрипящим доскам пирса, его походка была вразвалку, плечи ссутулены. Для любого наблюдателя он был никем. Но под этой маской безликости клокотала новая реальность.

Я был могильщиком, который хоронил прошлое, чтобы финансировать будущее.

Воздух в каюте «Марлина-2» был прохладным, сквозь приоткрытый иллюминатор вползал ночной бриз, шевеля края бумажной карты на столе. Лёгкая, почти живая качка была постоянным напоминанием — его убежище не было привязано к земле.

Алексей медленно провёл ладонью по шершавой, покрытой сколами поверхности стола. Его «лаборатория» была до смешного аскетична. На столе, намертво привинченном к полу качающейся каюты, лежал его арсенал — утилитарная коллекция предметов, купленных за наличные в разных магазинах городка в разные дни: два дешёвых ноутбука, чьи корпуса были исцарапаны до анонимности; стопка SIM-карт в фабричных блистерах, каждая в своём временном имени, как патроны в обойме; портативный модем, обмотанный чёрной термолентой для маскировки светодиодов. Никаких блестящих приборов или паутины проводов. Всё это можно было купить в любом магазине электроники и так же легко, за десять минут упаковав в водонепроницаемый мешок, отправить на дно при малейшем намёке на опасность.

Он решил выбрать этот старый катер для своей временной базы. Заброшенные склады привлекали внимание — бомжей, мародёров, случайных патрулей. А «Марлин-2», затерянный среди десятков таких же ржавых посудин, был частью пейзажа, таким же незначительным, как чайка на причале. Но эта незначительность и была его главной защитой.

Порт был моим лесом, а этот старый катер — норой, — мысленно констатировал он, нажимая кнопку питания на одном из ноутбуков. Призрачный синий свет экрана озарил его неподвижное, отрешённое лицо. Я мог свернуться клубком в его стальном чреве, пока мир шумел на поверхности.

Его пальцы, холодные и сухие, легли на клавиатуру. Ритуал начинался.

Синий свет экрана делил каюту на две реальности — призрачную цифровую и тусклую физическую. Алексей не печатал — его пальцы парили над клавиатурой, опускаясь для коротких, выверенных до миллиметра движений. Он прошёл через цепочку из трёх прокси-серверов, его соединение было таким же неуловимым, как след косяка рыбы в мутной воде.

На виртуальном столе лежали двенадцать цифровых профилей. Ито Масару. Ямамото Хикари... Он называл их «апостолами» — первыми вестниками новой веры. Его веры в уязвимость систем.

Работа была кропотливой, почти бюрократической. Используя данные из найденных паспортов и судовой роли, он методично восстанавливал доступ к их почтовым ящикам через стандартные процедуры «забыли пароль». В мусорных папках электронной почты он, как археолог, откапывал старые уведомления от банков. В архивах полузаброшенных соцсетей, которые всё ещё поддерживались на плаву инерцией алгоритмов, находил ответы на контрольные вопросы: кличка первой собаки, девичья фамилия матери, название улицы, где вырос.

Каждый успешный вход был не взломом, а легальным прохождением через калитку, которую охраняли бездушные алгоритмы, а не люди. Система покорно впускала его, узнавая в нём «законного владельца».

Затем наступала фаза переводов. 50 000 иен здесь. 120 000 там. Суммы достаточно мелкие, чтобы не насторожить автоматизированную систему безопасности, но достаточно весомые, чтобы подтвердить жизнеспособность концепции. Он выводил средства с национальных счетов, которые сами по себе превратились в бессмысленные цифры. Но валюта, привязанная к ним — доллары, евро, иены на транзитных счетах, — сохраняла свою ценность в уцелевших офшорных юрисдикциях. Именно эти валютные остатки и были его настоящей добычей. Деньги уплывали в цифровое небытие, на счета-призраки, зарегистрированные на подставные фирмы в офшорах, которые пережили своих создателей.

Они были моими учебными манекенами, — думал Алексей, наблюдая, как на экране появлялось очередное «Перевод выполнен успешно». Я отрабатывал на них каждый жест, каждый клик, доводя ритуал входа до автоматизма, до мышечной памяти.

Это не было воровством в привычном смысле. Это было ритуальное действие, крещение в новой реальности, где смерть стала формальностью, а цифровой след пережил плоть. С каждым подтверждённым переводом его уверенность росла, превращаясь из надежды в холодную, железную уверенность. Он не взламывал систему. Он учился говорить на её языке, а система, слепая и глухая, покорно отвечала ему зелёными галочками.

Успех с двенадцатью «апостолами» был точечным, локальным. Он доказал, что японская система протекает, как старый деревянный корпус. Но Алексей жаждал большего. Его цифровые щупальца, управляемые всё более сложными скриптами, поползли по уцелевшим сетям, сканируя серверы коммерческих банков в регионах, не тронутых прямыми ядерными ударами. Он находил отделения с дырами в безопасности, устаревшие системы, забытые бэк-двери, оставленные когда-то для служебного доступа. Это были ручейки, и он был готов пить из них месяцами, накапливая ресурсы.

Но однажды его сканер, пробиваясь через частотные помехи, наткнулся на сигнал, который был иным. Это был не хлипкий, фрагментированный сервер регионального отделения, а мощный, стабильный, глубокий поток данных. Зашифрованный, рассеянный по десяткам спутниковых каналов, но... живой и непрерывный.

Алексей замер, его пальцы застыли над клавиатурой. Он потратил несколько часов, просто анализируя метаданные, трассируя маршруты, строя карту этого цифрового Левиафана. Картина, складывавшаяся по крупицам, была невероятной. Глубоко в горном массиве, в бункере, защищённом от всего — от радиации, от электромагнитных импульсов, от времени itself — продолжал работать главный кластер серверов Народного Банка Китая. Цифровое сердце уничтоженной экономики, от которого давно отсоединили тело, всё ещё билось в полной темноте, выполняя свою бессмысленную теперь работу.

Он откинулся на спинку скрипящего кресла, и в тишине каюты, нарушаемой лишь бульканьем воды за бортом, прозвучал его собственный, чуть хриплый от долгого молчания голос:

— Они смогли защитить свои деньги лучше, чем свои города.

Фраза повисла в воздухе, наполненная горькой иронией и странным, леденящим восхищением перед этим чудовищным абсурдом. Он искал ручейки, а нашёл целый океан, скрытый под землёй. Океан, в котором утонули сотни миллионов жизний, но чьи цифровые тени продолжали хранить несметные, никому не нужные богатства. Он смотрел на экран, где мигал курсор, и понимал — его охота, его тихая возня с японскими счетами, только что перешла на совершенно иной, планетарный уровень.

Прямое подключение к китайскому кластеру было невозможным. Вместо доступа Алексей получил лишь хроники его обороны. Его инструменты молчали о самом сервере, зато с пугающей подробностью живописали историю его осады. Он смотрел не на крепость, а на изрытое воронками поле перед её стенами, усеянное цифровыми трупами тех, кто пытался её штурмовать.

Перед ним разворачивалась тактическая карта бесчисленных, безуспешных вторжений. Логи, выстроившиеся в цепь провальных штурмов, растянувшуюся на годы.

Вот чёткие, ритмичные следы атак брутфорса — методичные, тупые, как таран. Цепочка обратных следов, которую он проследил по цепочке подставных серверов, вела на мощные облачные инстансы где-то в Вирджинии.

Рядом — изящные, почти невесомые зонды, сканировавшие порты с интервалами, выверенными до миллисекунд, чтобы не сработала система обнаружения вторжений. Их маршрут, тонкая, почти невидимая паутина, тянулся к премиальным провайдерам в Великобритании.

И тут же — хаотичный, яростный шквал, массовая DDoS-атака, пытавшаяся смести всё на своём пути грубой силой. Волна шла из десятков тысяч точек одновременно — заражённые камеры в Германии, роутеры во Франции, умные холодильники в Польше... Классический ботнет.