Вода была единственной реальностью. Бесконечная, тёмная, пронизывающая до костей. Я плыл от взорванного корабля к берегам Японских островов, обхватив руками скользкие, мускулистые тела, позволив дельфинам нести меня, как когда-то несли легендарного Ариона. Моё собственное тело — это чудо биологической инженерии, совершенствующееся с каждым часом, — работало на автопилоте: мышцы подстраивались под ритм могучего хвоста вожака, лёгкие, заполненные водой, извлекали из неё кислород, кожа анализировала температуру и солёность. Я был пассажиром в собственном теле, а мой разум, наконец-то освобождённый от необходимости выживать, погрузился в пучину воспоминаний.

Они накатывали, как волны. Ами. Её глаза, полные страха и решимости, когда мы впервые обнаружили свою странную связь с океаном. Её тепло в ту ночь перед лучом. Её разочарование и боль, когда я уходил.

«Колыбель». Руководитель экспедиции, объявляющий о конце света. Ощущение, будто ткань реальности рвётся под напором древнего излучения из космоса. Первый ужас, а затем — первое пробуждение силы.

И наша работа. Наша одержимость. «Синсё-мару», «Сёё-мару». Мы, как одержимые, ныряли в бездну, рискуя жизнью, чтобы поднять ржавые ящики с монетами. Мы искали сокровища на дне, словно пираты прошлого, с тем же азартом и той же жадностью. Мы создали «Танака и Танака», мы играли в бизнес, мы думали, что строим будущее.

Как же мы были слепы.

Мысль ударила с такой ясностью, что я чуть не разжал руки. Дельфин подо мной беспокойно щёлкнул, и я мысленно послал ему импульс успокоения.

Я был как лошадь в шорах. Моё сознание было зациклено на простых, примитивных, очевидных путях. Деньги лежат на дне? Значит, надо нырять. Враги преследуют? Значит, надо бежать и прятаться. Я использовал свой дар, как молоток — для забивания гвоздей. А он был целым арсеналом.

Вспышка, тот самый «Судный луч», подарила мне не просто силу плавать или менять лицо. Она подарила мне ключ к самой основе цивилизации «сухих» — к информации. Я мог чувствовать электронные импульсы, как дельфины чувствуют косяки рыбы. Я мог читать данные, как читают книгу, просто коснувшись провода. Я мог стать кем угодно — не только Кейджи Танакой, а кем угодно, чьи биометрические данные были хоть раз оцифрованы.

А что является квинтэссенцией информации в их мире? Деньги. Цифры на счетах. Виртуальные активы.

И тут меня осенило. Осенило с такой силой, что я чуть не задохнулся от ледяной воды.

Мёртвые территории. Китай. Индия. Часть Кореи. Ядерный пожар выжёг там жизнь. Но он не сжёг серверы банков в Цюрихе, Лондоне, Нью-Йорке. Он не стёр кредитные истории и номера счетов. Миллиарды, триллионы йен, долларов, юаней… они ничьи. Они принадлежат призракам. Цифровым теням в системе, у которых нет наследников.

Зачем рисковать, ныряя к ржавым сундукам, когда можно просто… вступить в права наследования?

Мне не нужен был корабль. Мне не нужна была команда. Мне нужен был ноутбук и доступ в сеть. А доступ я мог создать себе сам, став призраком в цифровых кабелях.

Деньги мёртвых, — подумал я, и мысль эта была лишена всякой жути, лишь холодная, очищающая ясность. Они будут служить живым. Они станут топливом для новой цивилизации. Они отомстят тем, кто развязал эту бойню, подорвав сам фундамент их власти — их финансовую систему.

Это была не кража. Это была репарация. Возмездие, осуществляемое самой смертью через мои руки. И для этого мне нужно было всего лишь стать идеальным призраком.

Дельфины вынырнули в предрассветной мгле, и я увидел на горизонте тёмную полосу — берег Японии. Не убежище. Ступенька к новой жизни, к новым возможностям.

Соленый ветер с залива бился в щели рамы, словно настойчивый гость, и приносил с собой запахи порта — смрад мазута, сладковатую вонь гниющей рыбы, пряный аромат далеких морей. В комнате, пропахшей старостью, пылью и слабой рисовой водкой, царила атмосфера безысходности, ставшая для него новой реальностью. Алексей стоял перед потрескавшимся зеркалом, вделанным в шкаф, и его пальцы с едва заметным усилием воли скользили по собственному лицу, будто по податливой глине, застывшей в нужной, но чужой форме.

Кейджи Танака. Рыбак. Единственный выживший с «Марлина». Сирота. Неудачник.

Он не менял черты радикально — это было бы подозрительно. Он лишь сглаживал, притуплял, добавлял штрихи хронической усталости. Скулы стали чуть уже, отчего лицо казалось впалым. Подбородок — менее упрямым. Кожа приобрела желтоватый, немного болезненный оттенок человека, который много курит, плохо ест и мало спит. Самым сложным были глаза. Их природную, слишком внимательную и острую глубину, он заставил смотреть устало и немного потухше, приглушив в них внутренний огонь. Это была не грубая лепка, а тонкая, ювелирная доводка, стоившая ему немалых усилий.

Слабая волна головокружения накатила и отступила, как всегда после даже незначительной коррекции. Цена. Его тело, это идеальное орудие, протестовало против постоянной игры в прятки с самим собой, против ношения чужой кожи, натянутой, как тесный костюм. Но протест был тихим, привычным, как шум в ушах, который слышишь лишь в полной тишине.

Он провел рукой по щетине — уже настоящей, не иллюзорной. Этот человек в зеркале был жалок. Безобиден. Никчемен. Идеальная маскировка.

«Каждое утро я надевал маску, — промелькнула мысль, холодная и отстраненная, как будто принадлежащая не ему. — Не ту, что меняет лицо, а ту, что меняет душу. Я был Кейджи, несчастным рыбаком, чудом выжившим после кораблекрушения».

Он задержал взгляд на своем отражении. На секунду ему показалось, что сквозь черты Кейджи, сквозь эту намеренную заурядность, проступают резкие, точеные контуры другого — того, кто учился быть океанологом, а стал таксистом, а потом того, кто смотрел на небо с борта Колыбели, когда древнее реликтовое излучение из космоса накрыла землю.

«И я почти начал сам в это верить».

Алексей резко, почти грубо отвернулся от зеркала, разрывая опасную связь с прошлым. Призраку не нужно отражаться. Ему нужно просто исчезнуть.

Публичная библиотека в Йокосуке была его тихим фронтом. Она пахла пылью, старыми книгами и слабым ароматом дешевого кофе из автомата в углу. За одним из потрепанных общедоступных терминалов сидел Кейджи Танака, сгорбившись, как и подобало скромному, небогатому портовому работнику. Но его пальцы на клавиатуре двигались не с неуверенной медлительностью, а с короткими, отточенными, почти механическими движениями.

На экране — не новости и не развлекательные порталы. Сухие, монотонные столбцы данных. Расписания грузовых судов, курсирующих между второстепенными портами. Схемы терминалов с обозначением зон погрузки и старых, заброшенных причалов. Архивные отчеты Береговой охраны Японии о инцидентах за последние пять лет.

Его взгляд был остекленевшим, направленным куда-то сквозь экран, вглубь потока информации. Он не читал тексты — он сканировал узоры, выискивая аномалии в цифровом ландшафте. Частоты патрульных катеров, отмеченные в журналах, сливались в его сознании в точное, предсказуемое расписание их маршрутов. Отчеты о мелких нарушениях — пропущенные сроки осмотра судов, утерянные накладные — указывали ему на бреши в бюрократической броне порта. Система ПРОП (Автоматическая система опознавания судов) мерцала перед ним не просто набором идентификаторов, а живой картой шумов и аномалий, где можно было спрятать один лишний, никому не известный сигнал.

Он видел не слова, а потоки. Не правила, а исключения из них. Он искал «слепые зоны» радаров вблизи скалистых мысов, вычислял окна в несколько минут между сменами охраны, мысленно «прощупывал» устаревшее программное обеспечение на таможенных терминалах, находя зазоры для невидимого клинка.