Исчез навязчивый ветер. Стих оглушительный шум прибоя. Наступила полная, абсолютная, благословенная тишина. Но это не была тишина пустоты, небытия. Это была тишина наполненности, гармонии, великого покоя. Тишина дома, в который, наконец, вернулся после долгой, изматывающей дороги.

Он не поплыл прочь от берега, не стал бороться с течением. Он лишь позволил могучей, невидимой руке подхватить себя, как доверчивое, уставшее дитя, и понести, куда ей было угодно. Он не выбирал направление. Он просто... отпускал. Растворялся. Исчезал в знакомом, бескрайнем, манящем лоне, которое было больше, чем любой город, сильнее любой охоты, мудрее и честнее любой человеческой, жалкой лжи.

Берег с его вечными страхами и липкими личинами остался позади, навсегда. Впереди, в голубоватой, зовущей мгле, была только бездна. Ее тайны, ее свобода, ее вызов.

И он, наконец, стал ее неотъемлемой частью.

Ночной прилив, неспешный и неумолимый, как ход времени, снова накатил на безлюдный берег. Длинные, белые языки пены лениво лизали валуны, заливая углубления между камнями, смывая следы. Один из таких языков, длиннее и настойчивее других, дотянулся до того самого места, где он сидел всего несколько часов назад. Морская вода, темная, живая, соленая, омыла груду брошенной одежды — куртку, толстовку, бесформенные штаны, грубую с толстой кожи обувь.

Ткань мгновенно, с жадным хлюпаньем, пропиталась влагой, потемнела, стала тяжелой, безвольной. Эти вещи были ему больше не нужны. Не перед кем было в бескрайнем океане скрывать свою наготу. Не от какого холода кутаться — его кровь уже училась генерировать собственное тепло. Они были словно высохшая, шелушащаяся кожа, сброшенная змеей, ненужный, отвратительный хлам, оставленный на пороге в новую жизнь.

Вода с шипением отступила, обнажив мокрую, безжизненно блестящую ткань. И тогда в холодном, безразличном свете поднимающейся из-за туч луны стало ясно видно, что среди этой груды нет двух, самых важных вещей. Не было холодного, отполированного до зеркального блеска аквафона. И не было уродливого, шершавого блокнота с дельфином.

Он взял их с собой. Оба якоря. В самое сердце бездны.

Один — тянувший его в будущее, в созданную им паутину, в обещание абсолютной силы и невидимого контроля над миром.

Другой — державший его в прошлом, тяжелое, неизбывное напоминание о боли, о сломанной мечте и о том, кем он был, прежде чем стать тем, кем стал.

Сила и Память. Архант и Алексей. Власть и Боль.

Вместе. Нераздельно. Навсегда.

Новая, более мощная волна накатила, на этот раз с легкостью увлекая за собой один из ботинок, который закрутился в пенном водовороте и исчез в темноте. Скоро, очень скоро, и все остальное будет унесено в море, рассеяно, разорвано на клочки без следа. На берегу не останется ровным счетом ничего. Ни материальных следов, ни улик, ни намека на прошлое. Чистый, девственный лист.

Только бескрайний, молчаливый, все понимающий океан, хранящий в себе свою величайшую тайну. И своего нового, странного, двусоставного хозяина.

Холодная вода обнимала его, как единственно верная, безусловная реальность. Прилив давно смыл клочки его старой одежды, и теперь ничто не напоминало о жизни на суше, кроме двух артефактов на его поясе пловца: вечного якоря памяти — уродливого блокнота с дельфином, и холодного ключа к его империи — аквафона.

Алексей лежал на спине, покачиваясь на едва заметной зыби, и смотрел в усеянное звездами небо. Исход был совершен. Кейджи Танака мертв. Йокосука с ее портовой суетой и охотящимися призраками из АНБ осталась позади. Первая волна опустошающего истощения прошла, сменившись странным, леденящим спокойствием.

Теперь он был никто. И одновременно — Архант. Но что это значило? Куда плыть, когда не нужно ни от кого бежать?

Мысли текли лениво, как глубоководные течения. Петербург? Могила. Россия? Чужая страна, тонущая в суровой борьбе за выживание. Австралия? Игрушечный мир, игнорирующий реальность. Его империя была цифровой, виртуальной, ее узлы лежали на дне океанов и витали на орбите. Но ему, существу из плоти и крови, был нужен физический центр. Точка отсчета.

И тогда, как самая очевидная и самая болезненная мысль, всплыл образ Ами.

Она была последней нитью, связывающей его с чем-то, отдаленно напоминавшим человеческое тепло. Она знала его тайну с самого начала, была его союзницей, его единственным настоящим «мы». Пусть их пути разошлись, пусть ее травма и страх оказались сильнее их связи… но он не мог просто вычеркнуть ее. Не мог не попытаться в последний раз. Но не сейчас. Он не хотел разрушать чужой сон. На рассвете. Сейчас же он поплывет к ней. Чтобы на рассвете быть хоть чуточку ближе к ней.

На рассвете, сквозь утренний туман, проступила темная полоса, увенчанная огнями. Миура со своими живописными пляжами Тотсухама. Вода вокруг него буквально кишела жизнью — не рыбацкой, а человеческой. Вернее, пост-человеческой.

Несмотря на холод, мимо него, весело переговариваясь, пронеслась группа подростков, их тела отливали перламутром, а между пальцами намечались перепонки. Девушка, лежа на спине, читала книгу на водонепроницаемом планшете, не обращая внимания на мир вокруг. Молодой человек тренировал кожное дыхание, замирая на несколько минут под водой. Его заплыв не вызывал ни у кого интереса. Он был просто одним из многих «ныряльщиков» — так здесь называли тех, кто активно осваивал новую среду. Япония, погрузившаяся в «тихую эпидемию», с восторгом и традиционной организованностью бросилась покорять океан. Ирония была горькой: он, Архант, пророк и изгой, растворился в толпе своих последователей, став невидимкой на их общем празднике.

Он отплыл подальше от пляжа, нашел тихую, относительно безлюдную бухту в тени портовых молов. Выбравшись на бетонный слип, он почувствовал, как кожа на мгновение сжалась, привыкая к воздуху после долгого контакта с водой. Дискомфорт был мимолетным — его тело, дышавшее всей поверхностью, адаптировалось мгновенно. Он был амфибией в самом буквальном смысле.

Из водонепроницаемого отсека на поясе он извлек «Аквафон». Устройство, бывшее символом его мощи, сейчас казалось игрушкой, последней соломинкой. Он нашел укрытие в тени ржавого крана, сел на прохладный бетон и активировал экран.

Алексей не просто звонил. Он послал не импульс, не образ, а простой, чистый сигнал. Одинокий луч, как тот, что он посылал в пустоту во время заплыва. Сигнал «Я здесь». Он представил себе их квартиру, вид из окна на порт, свет в ее комнате. Он вложил в послание все — усталость шестидневного пути, леденящее одиночество, просьбу, надежду, которую так старался задавить.

Ами стояла в своей комнате, глядя на расстилающийся за окном порт. Утренний кофе остывал на столе, забытый. Вдруг она вздрогнула, как от тихого, но отчетливого щелчка внутри черепа. Не звук, а присутствие. Тот самый уникальный ментальный отпечаток, который она узнала бы среди тысяч других. Алексей. Он был здесь, совсем близко. В ее городе.

Волна тепла и острой, почти физической боли охватила ее. Перед глазами пронеслись воспоминания: «Колыбель», их первая ночь перед концом света, совместные погружения в заливе, где они были единым целым. Его рука в ее руке. Его голос в ее голове. И та невыносимая пустота, что осталась после его исчезновения.

Ее пальцы непроизвольно сжались. Часть ее, глубокая и инстинктивная, рванулась навстречу этому зову, чтобы ответить тем же безмолвным криком: «Я здесь! Я скучала!»

Но тут же, как ледяной душ, накатила реальность. Она увидела лицо отца за завтраком, усталое и спокойное. Услышала смех матери на кухне. Вспомнила вечерние новости, где его лицо — то Алексея, то Кейджи — сопровождалось словами «глобальная угроза», «цифровой террорист», «враг человечества». Рикошетом в памяти прозвучали слова отца, сказанные без упрека, с горькой мудростью: — Дочь, иногда быть сильным — значит защищать свой очаг, даже от тех, кого любишь.