Ответить ему — значило не просто нарушить тишину. Это значило распахнуть дверь и впустить в их хрупкий, восстановленный мир весь тот хаос, что следовал за ним по пятам. Войну с корпорациями, охоту спецслужб, глобальный страх. Это значило сделать выбор — и выбрать его означало потерять все остальное.

Она сжала кулаки так, что побелели костяшки, и мысленно, с силой, граничащей с самоповреждением, захлопнула щит. Она отсекла тот лучик связи, оборвала его, построив внутри себя глухую, непроницаемую стену. По ее щеке медленно скатилась слеза, но выражение лица было твердым и решительным. Это была не трусость. Это была казнь. Она казнила часть себя, чтобы спасти целое. И в глубине души она знала — он это почувствует. Он поймет.

Алексей ждал ответ. Но ничего. Он вслушивался в эфир, пытаясь уловить малейшую рябь, сожаление, шепот. Но там была лишь глухая, выстроенная стена. Она сама, добровольно, отгородилась от него.

Он сидел неподвижно, глядя на экран «Аквафона», на котором мигал значок ожидания ответа. И вдруг понял, что ждал не ответа, а приговора. И он его получил. Окончательный и обжалованию не подлежащий.

Он медленно поднялся. Воля, и так ослабевшая, дрогнула и рухнула под тяжестью этого молчания. Теперь не осталось ничего. Ни цели, ни дома, ни имени.

Он развернулся и шагнул в воду. Прохлада океана встретила его как своего, но это объятие было безразличным. Он был просто частью биомассы. Он оттолкнулся от бетона и снова заскользил в глубину, на юг. Туда, где в проливе Кии, среди кладбища кораблей, торчал из дна черный «Клык» — место, где когда-то началось его падение в бездну. Место, где не было ни людей, ни «ныряльщиков», ни надежды. Только древний камень и вечная тьма.

Его тело, идеально обтекаемое, подчинялось малейшему импульсу воли. Он плыл не как человек, а как торпеда, как тюлень, как нечто новое. Вода стала его стихией, и он чувствовал каждую мельчайшую деталь вокруг — шевеление креветки в придонном иле за десятки метров, изгиб течения, пение кита за многие километры.

Шесть суток в бесконечной, безразличной голубой пустыне. Шесть суток ритмичной работы мышц, смены течений и беззвёздных ночей, когда небо сливалось с водой в единый чёрный бархат. Заплыв, в котором даже его выносливому телу пришлось познать предел.

Физически он был почти неутомим, но воля, тот стальной стержень, что держал на себе всю его личность — Арханта, стратега, мстителя — начала сдавать.

Именно воля все эти месяцы сдерживала хаос, таившийся в каждой клетке. «Судный луч» не просто дал ему способности; он заложил в его ДНК бомбу замедленного действия, потенциал к бесконечному изменению. До сих пор Алексей жёстко контролировал этот процесс, меняя лишь внешность, подчиняя плоть рассудку.

Теперь рассудок уставал.

Сначала он почувствовал ломоту в суставах — глухую, не связанную с усталостью мышц. Затем под кожей заплясали мурашки, будто ползали тысячи невидимых насекомых. Кости, всегда бывшие надёжным каркасом, вдруг заныли, словно прося ослабить хватку, дать им распрямиться, принять другую форму.

Это было не больно. Это было странно. Пугающе.

Его тело, эта идеальная машина для выживания в океане, начинало жить своей жизнью. Оно улавливало импульсы извне — давление толщи, солёность, температуру — и пыталось под них подстроиться без его команды. Мозг, отупевший от однообразия и усталости, терял бдительность. Сдерживающие плоть барьеры колебались, искались щели.

Он плыл, уже почти не думая о Ами, о мести, о будущем. Он просто плыл, а внутри него нарастал тихий бунт плоти. Организм был на пределе, и первым сдавался самый сложный и самый новый его компонент — воля, державшая мутацию в ежовых рукавицах. Тело готовилось к тому, чтобы, наконец, стать тем, чем оно всегда должно было стать. И для этого ему нужно было всего лишь окончательно сломить дух хозяина.

Океанская гладь, днем сливавшаяся с пасмурным небом в единое свинцовое зеркало, к ночи превращалась в чернильную бездну. И в этой бездне, в полной изоляции от внешнего мира, его сознание начало сдавать последние рубежи. Это были не сны — сны приходят во сне. Это была война на территории его же черепа, мятеж подавленных частей личности, вырвавшихся на свободу в момент слабости воли.

Первой пришла Катя.

Он плыл в полной темноте, ориентируясь лишь на внутреннее чутье, как вдруг прямо по курсу, в пятне лунного света, возник силуэт. Неясный, колеблющийся, как мираж. Он замедлил движение, и образ обрел черты. Она стояла на воде, одетая в то самое легкое платье, в котором он видел ее в последний раз в Петербурге. Ветер не шевелил ее волосы, а сама она была сухой, призрачной.

— Лекс… — ее голос был точной копией, тихим и ласковым. — Куда ты плывешь? Там же только холод и тьма.

Он молчал, застыв в воде, чувствуя, как ледяная струя пробегает по позвоночнику.

— Вернись, — прошептала она, и в ее голосе зазвучала знакомая нота жалости, которая всегда ранила его больнее упреков. — Вернись на сушу. Ты же всего лишь неудачник, играющий в героя. Это не твой путь. Здесь, в темноте, ты окончательно сломаешься. Вспомни, как было просто. Так безопасно.

Ее образ дрогнул, и Алексей увидел за ним не огни Осаки, а заснеженные крыши Петербурга, тусклый свет их бывшей квартиры, убогий, но такой знакомый уют поражения. Это был зов в болото прошлого, в ту самую безопасность бездеятельности, где не нужно ни за что отвечать и нечего терять. Соблазн был чудовищно силен. Просто перестать бороться. Сдаться.

Он с силой тряхнул головой, и образ рассыпался, как дым, оставив после себя лишь горький привкус ностальгии по той жизни, которой больше не существовало.

Но передышки не было. Едва рассеялся призрак прошлого, как из тьмы перед ним выплыла Ами.

Она была другой — не призрачной, а живой и настоящей. Он видел каждую каплю воды на ее коже, каждый отблеск в ее глазах. Она была в своем гидрокостюме, и смотрела на него не с упреком, а с бесконечной, всепонимающей печалью.

— Я слышала твой зов, Кейджи… Алексей… — ее голос звучал не в ушах, а прямо в его сознании, так же, как когда-то в заливе Кии. — Я всегда буду слышать. Но почему ты всегда выбираешь одиночество?

Она плыла рядом с ним, повторяя его движения, ее щупальца (а они уже были у нее в этом видении) мягко касались его рук.

— Ты построил сеть, чтобы объединить всех, но сам от всех отгородился. Ты дал нам силу, но не дал себе права на слабость. Ты приплыл ко мне, но не за поддержкой… а чтобы я стала еще одним твоим якорем, который удержит тебя от полного погружения в тебя самого. Я не могу быть твоим якорем, Алексей. Я не могу тянуть тебя назад, на дно твоего одиночества. Никто не может.

Ее слова жгли больнее, чем любая физическая рана. Это была не ложь призрака, а горькая правда, которую его подсознание вытащило наружу и вложило в уста самого близкого человека.

— Ты боишься, что, позволив кому-то подойти ближе, ты станешь уязвимым. Но, оставаясь одним, ты становишься монстром. Для себя в первую очередь.

Образ Ами начал таять, ее глаза смотрели на него с бесконечным сожалением.

— Мы могли бы быть сильнее вместе. Но ты… ты выбрал быть сильным в одиночку. И это твое проклятие.

Она исчезла, и ее исчезновение было болезненнее, чем явление Кати. Это было окончательное, ментальное подтверждение его одиночества.

И тогда пришли они.

В кромешной тьме, на глубине, загорелись слабым биолюминесцентным светом десятки пар глаз. Это были не акулы и не крупные хищники. Это были глубоководные удильщики, существа из кошмаров, с гигантскими пастями и светящимися приманками. Они не нападали. Они молча плыли рядом, составляя ему свиту, их безмолвное присутствие было красноречивее любых слов. Они были олицетворением той бездны, в которую он погружался — одинокой, хищной, чуждой всякому свету.

Затем вода вокруг него закипела от безумной, хаотичной активности. Мириады кальмаров, мечущихся в панике, их тела сливались, разрывались, превращались в абстрактные пятна чернил. Это был образ его распадающейся психики, его разбегающихся, неконтролируемых мыслей.