Он прошел через низкое, потрескавшееся здание вокзала, пахнущее плесенью и хлоркой, мимо дремлющего за стеклом кассира, и оказался на пустынной улице. Не в городе, а в каком-то вымирающем поселке, чьи невысокие, покосившиеся дома теснились вдоль единственной главной улицы, упирающейся в унылое, свинцовое море. Воздух густо пах влажной землёй, гниющими водорослями и щемящим, абсолютным одиночеством.

Он шел, не зная куда, его ноги, помнящие дорогу к воде, сами несли его вниз, по скользкой глинистой тропе. Дорога вскоре превратилась в грунтовку, разбитую колесами, затем — в едва заметную тропинку, петляющую между валунов, поросших колючим, цепким кустарником. И вот он — берег. Не ухоженный пляж для туристов, а дикий, каменистый, неприветливый срез суши, о который с глухим, утробным рокотом разбивались свинцовые, пенные волны.

Ветер здесь был сильнее, свободнее. Он рвал полы куртки, хлестал по лицу ледяными, солеными брызгами. Он остановился на краю, глядя на бесконечную, неумолимую серую гладь, и тут его, наконец, накрыло всей своей чудовищной тяжестью.

«И куда теперь? Вперед? Но где оно, это «вперед»?»

Мысль прозвучала не как вопрос, а как приговор, высеченный на каменной плите. Взять другую, такую же убогую квартиру? В другом, таком же чужом городе? Снова встраиваться в систему, в ее гнилые кишки, искать работу для Кейджи-2, снова притворяться, лгать, ползать, каждую секунду ощущать на спине ледяной призрак тени Райдера? Начинать всю эту унизительную, выматывающую душу комедию с самого нуля, с самого дна?

Он достиг точки ноль. Абсолютного дна. Физически он уехал, сбежал, провел безупречную, ювелирную операцию по исчезновению. Но ментально, внутри своего сознания, он уперся в глухую, непробиваемую стену собственного истощения. Усталость от постоянной, изо дня в день лжи, от необходимости быть кем-то другим, от вечного напряжения — это была костная, клеточная усталость, проникшая глубже мышц, в самую сердцевину сознания, выжигая его изнутри.

Он был в ничейной земле. Между старым, отслужившим призраком и новым… кем? Он не знал, не видел, не чувствовал, кем он должен быть теперь. И это слепое, пугающее незнание парализовало сильнее любой, самой яростной погони.

Он стоял на самом краю земли, на краю себя, а впереди, за пенной кромкой, зияла только бездна. И ему некуда было отступать. Совсем.

Ноги, подкошенные тяжестью мыслей, сами подкосились, и он тяжело, как мешок с костями, опустился на мокрый от дождя и брызг валун. Камень был ледяным, шершавым, единственной твердой, незыблемой точкой в этом расползающемся, лишенном опор мире. Он сидел, не двигаясь, как изваяние, и смотрел. Не на линию горизонта, а на воду у своих ног, на ту узкую полосу, где земля сдавалась океану. На то, как серая, грязная пена яростно, с шипением вскипает на замшелых камнях и тут же, с тихим вздохом, отступает, оставляя лишь мокрый, тусклый блеск и пузырьки воздуха, лопающиеся на поверхности.

Этот бесконечный, бессмысленный, древний цикл наступления и отступления завораживал, гипнотизировал его. Монотонный шум прибоя, этот гулкий сердечный ритм планеты, заполнил его изнутри, вытесняя трескучую, назойливую тревогу и тягучий, липкий страх. Здесь, на этом клочке дикой земли, ему не нужно было никого обманывать. Ветер, гуляющий вразнос, не требовал у него документов. Волнам, вечным и равнодушным, было абсолютно все равно, кто он — Кейджи, Сато, Алексей или кто-то еще.

Его рука сама, помимо его воли, потянулась к внутреннему карману куртки, туда, где под грубой подкладкой лежало нечто плотное, угловатое, знакомое до боли. Он достал его, сжимая в ладони.

Блокнот с дельфином.

Дешевая, промокшая по углам картонная обложка, потрепанная по краям, исчерченная царапинами. Уродливый, криво нарисованный дельфин, прыгающий в неизвестность — когда-то казавшийся клеймом, карикатурой, высмеивающей все его великие, наивные мечты. Он сжимал его в руке, ощущая знакомый, почти родной вес. Но сейчас, в этот миг, этот вес был иным. Это была не гиря унижения, волочащая его на дно, в трясину отчаяния. Это был якорь. Единственная правдивая, невымышленная, подлинная вещь из всей его прошлой, оборванной жизни.

Он не открывал его. Ему не нужно было перечитывать эти детские, пафосные строчки. Каждая царапина на обложке, каждый залом страницы, каждое желтое пятно от морской воды было частью живой, дышащей карты его падения и его странного, уродливого возрождения.

Вот он, Алексей Петров, — пронеслось в голове с четкостью кинокадра, — неудачник, чистильщик бассейнов, обладатель этого жалкого, насмешливого подачка вместо настоящего прощания. Тот, кого бросили, презирали, кого сама судьба, казалось, толкала лицом в грязь, чтобы он не забывал своего места.

Пальцы сами нашли на обложке шершавое, вздувшееся место — след от соленой воды, оставшийся еще с «Колыбели», с того самого дня, когда луч из бездны, луч абсолютного знания и абсолютного ужаса, пронзил его, выжег изнутри и навсегда изменил, переплавив в нечто иное.

А вот он, — мысленный взор резко обратился внутрь, к тому холодному, твердому ядру, — Архант. Архитектор новой, теневой сети. Повелитель финансового некрополя, где деньги мертвецов обретают новую жизнь. Убийца, хладнокровно отправивший на тот свет человека, ставшего угрозой.

Между этими двумя людьми, между этим юным дураком и этим монстром, лежала пропасть, целая вселенная опыта и боли. И этот уродливый, жалкий блокнот был единственным, шатким мостом через нее. Он был немым свидетелем, летописцем этой метаморфозы.

Он провел пальцами по потускневшему, облупившемуся золоту тиснения. Дельфин. Когда-то — символ насмешки, плевок в душу. Теперь — суровое напоминание. Напоминание о том, с какой грязной, низкой точки он начал. О той боли, что больше не могла ранить его, потому что он перерос её, переварил, как змея сбрасывает и оставляет позади ставшую тесной старую кожу.

Блокнот был символом прошлого, он был мерилом гигантского, пройденного пути. Доказательством того, насколько далеко он зашел от того, кем был. И молчаливым предостережением — никогда не забывать, кем он был, чтобы всегда помнить, кем он может снова в одночасье стать, если дрогнет, если проявит слабость.

Он сжал блокнот в ладони так, что картон хрустнул. Это был его гримуар, его талисман, его проклятие и его благословение.

Ветер с моря свистел в ушах, завывая в пустотах сознания, но внутри, в глубине его существа, воцарилась странная, оглушительная тишина. Пальцы, почти самостоятельно, нашли затертый, почти стертый желобок на корешке блокнота. Он не открывал его — он приоткрыл, как приоткрывают дверь в давно заброшенную комнату, полную призраков. Стопка пожелтевших, пористых страниц, испещренных его же старым, робким почерком, предстала перед ним не как архив, а как живой, дышащий портал в другое время.

— На, храни свои великие открытия, — бросила она тогда, с презрением сунув ему в руки этот дешевый, позорный блокнот с уродливым дельфином. Последний, унизительный плевок на прощание. Символ того, как она, как и все они, оценивала его мечты, его стремления, его сущность — в грош не ставила.

И воспоминания хлынули на него не едкой, разъедающей болью, а тихим, пронзительным, почти клиническим удивлением. Удивлением перед тем, как сильно все изменилось.

Вот схема течений Марианской впадины, старательно нарисованная в этом самом блокноте тогда, еще на "Колыбели", в те дни, когда мир казался полным загадок, а не угроз.

Вот наивный, восторженный список книг по квантовой физике и океанографии, которые он должен был непременно прочесть, поступив в университет уже здесь, в Японии, в той жизни, что так и не наступила.

А вот, наконец, и ее имя. «Катя». Сначала выведенное с любовью, с нежностью, с глупой, слепой надеждой, а потом исчерканное с такой яростной, отчаянной силой, что бумага порвалась, не выдержав напора эмоций. Он смотрел на эти чернильные кляксы, на эту рану на бумаге, и видел теперь не боль предательства, а первую, самую важную прививку. Прививку от веры в чужие обещания, от надежды на чужую доброту.