Пора было уходить. Окончательно.

Он вошел в ванную, и щелчок выключателя прозвучал как выстрел. Холодный, безжалостный свет люминесцентной лампы упал на его лицо в зеркале, выхватывая каждую пору, каждую морщинку притворства. Он смотрел на себя — на черты Кейджи Танаки, которые за месяцы стали почти родными, вросли в его сущность, как паразитические лианы. Почти.

Теперь предстояло вырвать их с корнем.

Он не закрывал глаза, не медитировал, не искал успокоения в ритуалах. Его пальцы, холодные и сухие, уперлись в виски, чуть ниже линии роста волос, в те самые точки, где когда-то начиналось великое перерождение. Боль пришла не сразу — сначала появилось ощущение глубокого внутреннего зуда, будто под кожей шевелились и метались тысячи невидимых муравьев. Потом кость под пальцами словно размягчилась, стала податливой, как теплый воск на солнце, готовая принять новую, уродливую форму.

Это не было болью. Это было насилием. Осознанным, холодным актом вандализма над собственной плотью, жестом презрения к тому, во что он превратился.

В зеркале плыли, расползались очертания. Скулы Кейджи, некогда подобранные с ювелирной точностью, поползли вниз, размываясь, как рисунок на мокром песке. Линия челюсти стала уже, грубее, обнажив оскал хищника под мажорной ухмылкой клерка. Нос изменил форму — не кардинально, но достаточно, чтобы паспортный контроль, если бы он случился, прошел с напряжением, с дополнительной секундой пристального взгляда. Он не создавал шедевр, как в прошлый раз, не вживался в роль с наслаждением гения. Он проводил быструю, почти грубую работу, как сапер, обезвреживающий мину голыми руками. Главное — скорость, а не эстетика. Главное — уничтожить, а не создать.

Он чувствовал, как с хрустом меняются хрящи, как перестраиваются, ноют мышцы, привыкшие к иной мимике. Это было похоже на перелом, который происходит в замедленной съемке, без оглушительного хруста, только с тихим, внутренним, раздирающим давлением.

Когда он убрал руки, в зеркале на него смотрел незнакомец. Узкое, обветренное лицо с жестковатым ртом и глазами, утратившими притворную покорность Кейджи и наполненными плоской, безжизненной пустотой выжженной степи. От прежней маски не осталось ничего.

Он отвернулся от зеркала, к старой, затертой походной сумке, валявшейся в углу. Из потайного отделения, пахнущего пылью и старым пластиком, он достал тонкую, но плотную папку. Двенадцать личностей. Двенадцать призраков, двеначь масок. Его «апостолы», его ученики, готовые принять в себя его дух.

Его пальцы, все еще влажные от пота трансформации, скользнули по пластиковым обложкам и остановились на одной, чуть более потрепанной. Сато Рюносукэ. Матрос. Первый. Тот, с чьего счета он когда-то совершил пробный, дрожащий перевод, свое «крещение» в мир мертвых финансов, свой первый шаг в тень.

Уголок его нового, жесткого рта дрогнул в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты. Была странная, циничная поэзия в том, чтобы закончить эту часть пути именно с ним. Замкнуть круг. Использовать первую, самую невинную личину — для последнего, самого отчаянного перехода.

Он сунул паспорт Сато в карман поношенной рабочей куртки, от которой пахло дешевым табаком, потом и чужим страхом. В сумке не было ничего, что могло бы связать его с Кейджи Танакой. Только плотные пачки йен, холодный, безмолвный аквафон и, на самом дне, завернутый в непромокаемый пластик, как величайшая святыня, уродливый блокнот с дельфином.

Он бросил последний, быстрый взгляд на свое отражение в зеркале. Призрак Кейджи Танаки растворился без следа, смытый волной воли. Оставалась лишь пустая, готовая к утилизации оболочка, которую он сейчас покинет.

Первые проблески рассвета зажигали грязно-серый свет в восточной части неба, когда он вышел на почти пустую улицу, натянув капюшон на свою новую, никому не известную голову. Дождь превратился в моросящую морось, застилавшую мир влажной, проницаемой дымкой, сквозь которую проступали лишь смутные силуэты. Он втянул в себя воздух, пахнущий мокрым асфальтом, тухлой рыбой из порта и угольной пылью — запах Йокосуки, запах дома, который перестал быть домом, запах пройденного этапа.

Он не оглядывался на темный, грозный силуэт порта. Не смотрел в сторону причала, где болтался на волнах «Марлин-2» — брошенная кожа, пустая ловушка, символ его первого великого поражения и последующего возвышения. Каждая тень в переулке казалась ему затаившимся Райдером, каждый звук шагов за спиной — началом неумолимой погони, каждый скрип тормозов — сигналом к облаве. Но вокруг были лишь редкие, сонные фигуры рабочих, спешащих на смену, да одинокий уличный уборщик, с грохотом опустошавший мусорный бак. Город просыпался, зевал, потягивался и не подозревал, что один из его самых причудливых призраков готовится к исходу.

На вокзале царила сонная, размеренная суета. Он купил билет до Токио в потрепанном автомате, не глядя на список станций, тыкая в кнопки пальцем в перчатке. Куда — было не важно. Токио был просто направлением, абстракцией. Важно было — откуда. Голос из динамика, объявляющий отправление, был безразличен, кассирша в стеклянной будке смотрела сквозь него, видя лишь очередное бледное лицо в толпе. Он был Сато Рюносукэ, одним из тысяч, песчинкой в потоке, и в этой безликости была его единственная безопасность.

Он сел у окна в вагоне, заполненном на три четверти сонными, апатичными людьми. Рядом дремал пожилой мужчина, пахнущий саке и усталостью, напротив — девушка с наушниками, уставившаяся в мерцающий экран телефона, ее лицо отражало чужие эмоции. Он был частью стада. Невидимый, серый, ничем не примечательный.

Поезд тронулся с мягким, почти ласковым толчком. И только тогда, когда перрон начал уплывать назад, он позволил себе взглянуть в запотевшее окно.

Знакомые, как боль в старом шраме, очертания порта поплыли мимо, удаляясь, уменьшаясь, превращаясь в игрушечные. Краны, похожие на скелеты доисторических животных, склады, хранящие тайны, серые крыши — не просто место. Это было поле его войны, его титанической битвы с системой. Его лаборатория, где он ставил чудовищные эксперименты над собой и миром. Его убежище, ставшее ловушкой. Здесь он был никем, пустым местом, и стал кем-то, силой, теневой величиной. Здесь он убил впервые, и железный вкус того поступка до сих пор был у него на языке.

Он не чувствовал ни ностальгии, ни сладкой грусти. Лишь ледяную, очищающую пустоту тактического отступления, когда одна сложная операция завершена, и одна стратегическая позиция оставлена ради будущих выгод.

Порт окончательно скрылся из виду, замещенный унылыми промзонами, а затем и вовсе — серыми, спящими полями и редкими, голыми рощами. Дождь продолжал настойчиво стучать по стеклу, за которым проносился чужой, безразличный, невидящий его мир.

Алексей откинулся на сиденье, ощутив вдруг чудовищную тяжесть в каждой мышце. Йокосука, со всей ее болью, страхом и силой, осталась позади. Впереди, за горизонтом, была только зыбкая, неуловимая неизвестность.

Поезд, скуля тормозами, замедлил ход на какой-то безымянной, забытой богом платформе, затерянной между более крупными станциями. На табличке мелькнуло название, которое он тут же забыл. Двери с шипением разъехались, впуская порцию влажного, холодного воздуха. Он вышел, подставив лицо моросящему дождю, и стал единственным пассажиром, покинувшим состав здесь. Поезд, фыркнув, ушел в серую дымку, оставив его в звенящей, гулкой тишине, нарушаемой лишь ритмичным постукиванием воды по ржавому навесу.

Он стоял на перроне, вымощенном потрескавшейся плиткой, и ощущение было таким, будто его вырвали из одного вакуума и безжалостно швырнули в другой, еще более безвоздушный. Никакой маленькой Йокосуки с ее стальным гулом, клокочущей жизнью порта и скрытыми угрозами. Никакой четкой, ясной цели. Только свист ветра в натянутых проводах, да одинокий, тоскливый крик чайки, теряющейся в тумане.