Алексей не ослаблял хватку. Он смотрел в залитое лунным светом небо над краями контейнеров, но не видел его. Все его существо было сконцентрировано на этом простом, ужасающем акте. Он был инструментом, через который проходила нить чужого существования, и он перерезал ее.

Раздался тихий, влажный хруст. Хрящ. Окончательно.

Тело Вальса обмякло, стало тяжелым и безвольным. Последний выдох, пахнущий мятной жвачкой и адреналином, вырвался ему в лицо.

Алексей держал его еще несколько секунд, убеждаясь. Пульса нет. Дыхания нет. Мышечный тонус исчез.

Он разжал руки. Тело агента бесшумно сползло по стенке контейнера и осело на бетон в неестественной, уродливой позе. Голова была запрокинута, глаза, широко открытые, смотрели в ночное небо с немым укором.

Триумфа не было. Не было и отвращения. Был шок. Глубокий, физиологический шок от соприкосновения со смертью, которую он сам и вызвал. Он впервые чувствовал, как жизнь не просто «кончается», а уходит. Как пустота заполняет плоть. Это было не удаление врага из цифрового поля. Это было прекращение вселенной, которая помещалась в черепе этого человека.

Он стоял над телом, и его собственные руки вдруг стали ему чужими. Инструментами, которые только что совершили необратимое. В ушах стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь далеким гулом порта и бешеным стуком его собственного сердца, которое, казалось, выпрыгнет из груди.

Он убил человека. Не кодом. Не взломом. Руками.

Шок пронзил его, как ток, заставляя на мгновение замереть в оцепенении. Он смотрел на свои руки, ожидая увидеть на них кровь. Но руки были чисты. Влажны от портовой воды, но чисты. Вся работа была проделана давлением, тишиной и решающим хрустом. Не было ни капли.

Но он чувствовал липкую, невидимую пленку. Пленку содеянного.

Это ощущение пересилило все остальное, заставило мозг переключиться с шока на холодный, безжалостный расчет. Ликвидация последствий. Уничтожение улик.

Он присел на корточки. Его мокрая одежда прилипла к телу, издавая тихий хлюпающий звук. Движения были быстрыми, механическими. Он запустил пальцы в карманы куртки Вальса. Бумажник. Толстый, кожаный. Он сунул его в свой мокрый карман, нащупав внутри жесткие края кредитных карт и пачку банкнот. Затем — пистолет. Холодный, тяжелый «Зиг-Зауэр» Р220. Он вынул магазин, отправил его в другой карман, а само оружие сунул за пояс. Металл ледяным пятном прижался к сырой ткани.

Теперь — тело.

Он окинул взглядом тупик. Оставить здесь — значит оставить маяк для Райдера. Взрыв ярости, тотальный обыск, мгновенное понимание, что охота перешла в фазу войны на уничтожение.

Его взгляд упал на узкий зазор между контейнерами и краем причала. Туда, где темная вода порта лизала бетон, унося в свою глубь всякий мусор, который в нее бросали.

Он встал, подхватил тело Вальса. Оно было тяжелым, обмякшим, неудобным. Мускулы на его руках и спине напряглись, но не как у человека, а как у механизма, выполняющего задачу. Он не тащил, он волок его, пригнувшись, используя тень как прикрытие.

Добравшись до края, он не стал медлить. Не было времени на прощание или сомнения. Он не сбрасывал тело. Он совершил нечто более ритуальное, более окончательное.

Он вернул его.

Опустил в черную, маслянистую воду. Сначала ноги, затем торс, и наконец, голова с широко открытыми, невидящими глазами скрылась под поверхностью. Раздался тихий, сдавленный всплеск. Вода сомкнулась, приняв дар. На поверхности осталось лишь несколько пузырей, лопнувших через секунду. И тихая рябь, расходящаяся по темной глади.

Он стоял на колене, глядя на воду, в которой только что отражались звезды, а теперь была лишь могила. И снова, как и в момент убийства, его накрыла волна чувств. Но теперь это было не отвращение. Это было странное, леденящее душу освобождение.

Он не просто спрятал улику. Он совершил акт возвращения. Отдал плоть и кровь океану, своей новой стихии, своей новой матери. Это была древняя, жестокая справедливость. Охотник, пришедший из мира стали и бетона, стал частью мира воды и тишины. Цепь замкнулась.

Он вытер мокрые руки о брюки. В карманах болтались пистолет и бумажник — трофеи, вырванные у старого мира. А в воде, в темноте, медленно погружаясь в илистое дно, уходило его прошлое «я». Тот, кто сомневался. Тот, кого могла остановить человеческая мораль.

Он поднялся. Он был мокрый, холодный и абсолютно пустой внутри. И от этой пустоты он становился сильнее. Первая кровь была пролита. И смыта морем. Теперь правила диктовал он.

Тишина после погружения тела длилась ровно тридцать семь секунд. Алексей отсчитывал их в уме, стоя в тени, его мокрая одежда тяжелым холодным саваном облегала тело. В кармане болтался пистолет Вальса, отдавая сырой тяжестью в бедро. Он наблюдал за водой, где лишь слабая рябь выдавала недавнее нарушение покоя. Он почти поверил, что пронесло.

И тогда тишину разорвал голос из рации. Голос Райдера, резкий и жесткий, прозвучал так близко, что показалось, будто он стоит в двух шагах.

— «Гамма», доклад. Ваше положение.

Алексей замер. Он смотрел на темную воду, зная, что ответа не последует.

— «Гамма», выходите на связь. Немедленно.

Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Она висела в эфире тяжелым, зловещим предзнаменованием.

— «Гамма» не отвечает, — на этот раз голос принадлежал Рейнольдс. В нем не было паники, но сквозь стальную выдержку пробивалось ледяное напряжение. — Последний его сигнал с сектора «Дельта-7».

— Держу курс, — отрезал Райдер. В его голосе не осталось ничего, кроме смертельной холодности. — Тактический протокол «Немезида». Активен. Все объекты — цели. Повторяю, все объекты — цели.

Щелчок. Связь прервалась.

Алексей понял. «Немезида». Это не просто поиск. Это приказ на уничтожение. Любой, кто попадется на пути, будет расстрелян. Правила игры снова изменились. Теперь это была не операция по задержанию, а зачистка.

И в этот момент из динамика рации Рейнольдс, настроенной на общий канал портовой охраны, раздалась тревога, но уже иного рода — растерянная, человеческая.

— Всем патрулям, всем постам! Повышенная готовность! В секторе «Дельта» возможны... хулиганские действия! Изъять оружие! Быть настороже!

Их начальство, испуганное возможным международным скандалом и стрельбой на своей территории, пыталось все списать на бытовуху. Они создавали фоновый шум, помеху, которая должна была мешать Райдеру.

Но для Алексея эта помеха была даром. Хаос был его союзником.

Он видел, как Рейнольдс, услышав это сообщение, сжала рацию так, что костяшки пальцев побелели. Она оказалась в ловушке между двумя реальностями: между яростью «Немезиды» и трусливым ворчанием местных властей.

Порт замирал, но это было не благоговейное молчание, а предгрозовое напряжение. Где-то вдали уже слышались сирены, крики охраны, бестолковые и напуганные.

Алексей отступил глубже в тень. Пистолет Вальса холодом упирался ему в бедро. Первая кровь была пролита. Тревога поднята. Театр военных действий был подготовлен. Теперь ему предстояло сыграть свою главную роль на этой сцене — роль невинной жертвы в спектакле, который он сам и поставил.

Приказ «Немезида» повис в воздухе, превращая ночной порт в полигон. Теперь любое движение могло стать мишенью. Но для Алексея это был не приговор, а смена декораций. Сцена была готова. Пора было выходить на нее в новом амплуа.

Он отполз глубже в лабиринт контейнеров, его мокрые брюки оставляли на асфальте темные полосы. Он нашел то, что искал — место, куда спрятать оружие и документы Вальса, и второе — ржавый угол металлической балки, торчащий из груды списанного оборудования. Острый, почти зубастый.

Он замер, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Не было страха, лишь холодная уверенность хирурга, готовящегося к болезненной, но необходимой операции. Он должен был не просто убедить. Он должен был стать правдой.