Его зрение, способное видеть тепло и напряжение, зафиксировало аномалию. Один из стальных тросов, держащих груз, в нескольких местах излучал слабый, но четкий градиент тепла. Усталость металла. Микротрещины. Он видел это не как дефект, а как возможность. Эту нить в ткани реальности можно было дернуть.

Он знал, что оператор крана, сорокалетний Сато-сан, имел дурную привычку оставлять механизм на холостом ходу, пока пил чай в своей кабине, полагаясь на автоматические тормоза. Еще одна нить.

И третья нить — прогноз погоды, который он мельком видел на экране в портовой конторе. Шквалистый ветер должен был налететь с моря через пятнадцать минут.

Три нити. Три слабости в системе. Оставалось лишь сплести их в смертоносную петлю.

Он не полез в сети порта, не взламывал систему крана. Это оставило бы след. Вместо этого он нашел то, что искал — небольшой, но тяжелый грузовой крюк, валявшийся без дела в куче мусора. Взяв его, он снова растворился в тенях.

Позиция была выбрана идеально — узкий проход между двумя стенами контейнеров, единственный путь, по которому могла пройти группа, направляясь от административного здания к его складу. На земле валялась лужа машинного масла, слитого кем-то накануне. Еще одна маленькая деталь портового быта.

Алексей забрался на один из контейнеров, его движения были плавными и беззвучными. Сверху открывался вид на тот самый злополучный участок троса. Он прикинул траекторию, силу броска. Ему не нужно было рвать трос. Ему нужно было дать ему последний, решающий толчок.

Ветер, как и было предсказано, налетел внезапно, завывая в стальных джунглях. Кран слегка качнулся. Висящий контейнер отозвался едва заметным колебанием.

Именно в этот момент Алексей разжал пальцы.

Грузовой крюк, описанный по дуге, с глухим лязгом ударил точно в ослабленный участок троса.

Раздался не грохот, а резкий, сухой звук — словно лопнула струна гигантской гитары. Ослабленный трос не выдержал комбинированной атаки — ветра, вибрации и точечного удара. Он лопнул.

Многотонный контейнер, потеряв точку опоры, накренился. Сначала медленно, почти невесомо, а затем с нарастающим, неумолимым рокотом. Он рухнул вниз, не на людей, а точно в расчетную точку — в проход между штабелями, в ту самую масляную лужу.

Удар был оглушительным. Грохот разорвал ночную тишину, эхом прокатившись по всему порту. Контейнер, перевернувшись, лег поперек узкого прохода, словно гигантская пробка, закупорив его наглухо. Брызги масла и осколки бетона разлетелись во все стороны.

Алексей, прижавшись к металлу, наблюдал за результатом своей работы. Он видел, как вдалеке замерли три фигуры. Райдер, Рейнольдс и Вальс. Их слаженное движение нарушилось. Проход, по которому они шли, был заблокирован. Логистика их операции только что получила серьезный сбой.

Но это был не главный результат. Главное было в другом. Вальс, шедший чуть в стороне, теперь был отрезан от группы массивной стальной глыбой. Райдер и Рейнольдс остались по одну сторону завала. Вальс — по другую.

«Стая» была разделена.

Алексей бесшумно спустился вниз, в царство теней у основания контейнеров. Его сердце билось ровно и спокойно. Первый ход был сделан. Теперь начиналась настоящая игра. Охотники были разъединены. И один из дельфинов, отбившийся от стаи, теперь плыл в темной воде, где его уже поджидала акула.

Разделение стаи было тактической победой, но победа оставалась хрупкой, почти абстрактной. Райдер и Рейнольдс по ту сторону завала уже вели по рации резкий, отрывистый диалог с Вальсом. Они пытались сориентироваться, найти обходной путь в лабиринте из стали. Скоро они его найдут. Время работало против него.

Алексей наблюдал за Вальсом. Тот, прижавшись спиной к холодной стенке контейнера, внимательно осматривал местность, пистолет с прикрепленным тактическим фонарем в готовности. Он не был напуган. Он был сосредоточен, собран. Профессионал, оказавшийся в нештатной ситуации. Но даже у профессионалов есть рефлексы, сработанные годами тренировок. И один из главных — преследовать цель.

Нужно было стать целью.

Алексей отступил глубже в узкий проход между двумя рядами контейнеров. Это был тупик, о чем он знал, но Вальс — нет. Выбрав позицию, он на мгновение замер, отключив все внутренние шумы, все эмоции. Он должен был стать не человеком, а приманкой. Искусственной, но неотразимой.

Он сделал шаг вперед, на границу полосы лунного света, пересекавшей проход. Всего на мгновение. Достаточно, чтобы его силуэт, темный и нечеткий, отпечатался на сетчатке глаза. Он не побежал. Он не затаился. Он исчез — резко рванувшись назад, в глухую тень, имитируя движение испуганного зверя.

Эффект был мгновенным.

— Стой! — резкий, сдавленный окрик Вальса прорезал ночь.

Луч фонаря, ослепительно-белый и безжалостный, вонзился в то место, где только что был силуэт. Он метался по стенкам контейнеров, выхватывая из тьмы ржавые пятна и потеки.

Алексей, прижавшись в нише между сваями, слышал его приближающиеся шаги. Быстрые, осторожные, но неотступные. Это был танец, и он вел. Вальс нарушил протокол. Протокол велел ему оставаться на месте, дожидаться группы. Но инстинкт охотника, раздражение от ночных неудач и мимолетная тень — все это перевесило холодную букву устава. Он видел кого-то. Подозрительного. Убегающего. И он пошел за ним, уверенный в своем превосходстве, в своем оружии, в своей подготовке.

Шаги приближались. Алексей видел отблеск фонаря на противоположной стене, все ближе и ближе. Он слышал его дыхание — ровное, но учащенное от адреналина. Он чувствовал его уверенность. Это была та самая слепая зона профессионала — убежденность, что он сильнее, быстрее, умнее любой угрозы в этом темном переулке.

Вальс вошел в тупик.

Луч фонаря метнулся вперед, уперся в глухую стальную стену, залил ее холодным светом. Никого. Пустота. На лице Вальса на мгновение отразилось недоумение, сменившееся нарастающим напряжением. Он понял. Ловушка.

Он начал разворачиваться, пистолет описывал дугу, чтобы проверить тыл. Но было уже поздно.

Из тени, прямо из той точки, которую луч только что покинул, двинулась еще более густая тень.

Из тени, прямо из той точки, которую луч только что покинул, двинулась еще более густая тень. Не было ни крика, ни предупреждения. Только стремительное, обезличенное движение.

Вальс среагировал с выучкой профессионала. Его тело инстинктивно рванулось назад, палец уже давил на спуск. Но Алексей был ближе. На несколько сантиметров, на долю секунды — но этого хватило.

Его левая рука, словно стальной прут, взметнулась вверх и врезалась в запястье Вальса. Раздался приглушенный, костяной щелчок. Пистолет с прикрепленным фонарем выскользнул из онемевших пальцев и с глухим стуком упал на бетон, луч света беспомощно брызнул в сторону, освещая ржавые стенки контейнеров.

Не давая опомниться, Алексей врос в него. Не как боец на ринге, а как лавина, как обвал. Правое предплечье вжалось в горло Вальса, перекрывая дыхание и крик. Левая рука, та самая, что только что ломала запястье, обхватила его затылок, фиксируя голову в мертвом замке.

Это не был прием. Это была механика уничтожения.

Вальс сопротивлялся. Его здоровой рукой он молотил по бокам и спине Алексея, ноги в тактических ботинках пытались найти опору, чтобы сбросить с себя этот живой пресс. Но удары будто приходились по мокрому песку — тело Алексея, измененное мутацией, поглощало их, не реагируя. Он был не человеком, а функцией. Функцией подавления.

Он чувствовал, как под его предплечьем бьется сонная артерия. Как гортань Вальса пытается сжаться, чтобы пропустить хоть глоток воздуха. Слышал хриплое, сиплое бульканье, вырывающееся из пережатого горла.

И тогда он почувствовал это.

Не сопротивление. Не борьбу. Нечто иное.

Жизнь.

Она была не абстрактным понятием. Она была конкретным, физическим ощущением. Напряжение в мышцах под его руками, яростный, отчаянный стук сердца, которое он чувствовал сквозь кожу и куртку, влажное тепло дыхания, которое уже не могло вырваться наружу. И эта жизнь — яркая, горячая, тренированная — начала угасать. Пульсация в артерии становилась все реже, слабее. Судорожные толчки тела теряли силу, превращаясь в беспомощные подергивания.