Алексей отключил ленту с восторженными постами. Да, это было не то, на что он рассчитывал. Его попытка донести основы новой биологии выродилась в глобальный флешмоб. Это было абсурдно. Почти оскорбительно.

Но он не мог игнорировать цифры. Охват. Вовлеченность. Миллионы людей, которые вчера и слыхом не слыхивали о «Судном луче», сегодня пытались повторить его упражнение. Они произносили его имя. Они спорили о нем. Они использовали его метод, пусть и в самом примитивном ключе.

Это была народная любовь, странная, наивная и невероятно мощная. Ученые могли спорить, правительства — запрещать. Но нельзя было запретить миллионам девушек мечтать о идеальных ногтях без посещения салона. Его идея, пусть и в искаженном виде, проникала в массы с такой скоростью, о которой он не мог и мечтать.

Он смотрел на экран, где мигало уведомление о новом посте от какого-то бьюти-гуру из Сеула, и понимал: цирк, которого он так боялся, начался. Но это был не тот цирк, что устраивали телепродюсеры. Это было нечто иное — стихийное, народное, неподконтрольное. И в этом безумии был свой, особый смысл.

Вихрь розового блеска и восторженных визгов в соцсетях был лишь поверхностным течением. Под ним скрывалась холодная, безжалостная глубина. И Алексей, как никто другой, знал, как смотреть вглубь.

Он создал простой, но эффективный алгоритм. Программа отсеивала шутки, фейки и посты от тех, кто просто прыгал перед камерой. Она искала конкретные маркеры: геолокацию, детальные описания ощущений («тепло», «покалывание», «зуд»), а главное — визуальные доказательства. Не идеальные ногти из салона красоты, а скромные фото «до» и «после», сделанные дома, при одном и том же освещении. Он искал не красоту. Он искал истину.

Истина оказалась жестокой.

На виртуальном глобусе, проецируемом перед ним, начала проступать карта. Сначала точечно, как веснушки. Сидней. Осака. Сингапур. Манила. Шанхай. Заполненный огнями мегаполис Сеула светился ярким пятном. Несколько тусклых точек на восточном побережье России — Владивосток, Хабаровск. Очень мало. Очень скупо.

Затем программа начала наносить на карту другую информацию. Места, откуда шли отчаянные, гневные или полные боли комментарии.

«Я из Лос-Анджелеса. Сижу пятый час. Ни-че-го. Это развод для азиатов?»

«Милан. Пыталась до головокружения. Мои ногти остались точно такими же. Очень красиво, но это фейк.»

«Кейптаун. Почему у них получается, а у меня нет? Что со мной не так?!»

«Каир. Аллах не сотворил нас русалками. Хватит распространять эту ересь!»

И по мере того как эти данные накладывались на глобус, картина становилась пугающе четкой. Яркое, густое скопление точек покрывало Австралию, острова Юго-Восточной Азии, Японию, Корейский полуостров, восточное побережье Китая. Словно невидимый световой меч прочертил на планете гигантскую дугу, оставив за собой след из биологического потенциала.

А за пределами этой дуги — на всей территории Северной и Южной Америки, Европы, Африки, Ближнего Востока — была тьма. Пустота. Лишь редкие, случайные вспышки, которые при ближайшем рассмотрении оказывались фейками или ошибками.

Граница была не политической. Она была астрофизической. Это была карта ночной стороны Земли на тот роковой момент, когда «Судный луч» пронзил атмосферу. Зона, находившаяся в тени, не получила своей дозы аномального излучения. Их тела остались прежними. Неизменными. Обычными.

Я думал, что несу знание, которое объединит человечество перед лицом общей эволюции. Я был слепцом. Я принес им не объединение, а самый страшный, самый фундаментальный раскол. Я дал им новый критерий для разделения. Не по расе, не по вере, не по богатству. А по самой основе бытия — по биологии. Мы больше не один вид. Мы — «они» и «мы». И моя карта была первым гербом нового мира. Мира, где «мы» обладали даром, а «они» были обречены оставаться в старом.

В чатах и на форумах, которые он мониторил, уже рождалась новая лексика. Сначала робко, с вопросительными знаками.

«А у кого-нибудь из «сухих» регионов получилось?»

«Похоже, мы, «зонеры», действительно избранные.»

Потом увереннее. Сначала как оскорбление, потом как самоназвание.

«Зонеры» (от «зона воздействия»). Те, кто был под лучом.

«Сухие». Те, кто был в тени. Лишенные дара. Оставшиеся на берегу эволюции.

Комментарии из «сухих» регионов быстро сменились от разочарования к гневу, а потом к злобной зависти и страху.

«Значит, они теперь «сверхлюди», а мы так, отбросы?»

«Власти должны взять это под контроль! Это биологическое оружие!»

«Они захотят наши ресурсы! Они же теперь сильнее!»

Алексей отключил проекцию глобуса. Комната погрузилась в полумрак. Он сидел, глядя на свои руки. На те самые ногти, с которых начался этот новый, ужасающий раскол.

Он хотел дать людям свободу. А вместо этого повесил на них клеймо избранности, которое было страшнее любой расовой ненависти. Он не объединил человечество. Он создал два новых, которые смотрели друг на друга через пропасть, которую не мог перешагнуть ни один корабль. Пропасть, выжженную на клеточном уровне.

Тишина на мостике «Утренней Зари» была тяжелой, как вода на многокилометровой глубине. Алексей смотрел на пустой экран, где только что горела роковая карта. Он чувствовал тяжесть этого знания не как интеллектуальное открытие, а как физическую ношу на плечах. Он не объединил. Он разделил. Самым окончательным и бесповоротным образом.

Я ошибался в самом главном. Я думал, что несу свет истины, который ослепит всех одинаково. Но свет всегда отбрасывает тень. И я, сам того не желая, стал тем, кто провел черту между светом и тьмой. Теперь «зонеры» и «сухие» будут смотреть друг на друга через эту черту с любопытством, переходящим в страх, а потом и в ненависть. Я дал им новый повод для войны. Войны видов.

Он провел рукой по лицу. Отступать было некуда. Скрывать правду — значит дать почву для еще более страшных слухов и обвинений в сокрытии информации. Правда, какой бы горькой она ни была, была единственным компасом в этом хаосе.

Он включил запись. На этот раз в кадре не было ни моря, ни уютного салона. Только он и простая голографическая проекция той самой карты. Карты раскола.

— Я показываю вам это не для того, чтобы возвысить одних и унизить других, — его голос был лишен пафоса, в нем звучала лишь усталая ясность. — Я показываю вам объективные данные. Границу воздействия «Судного луча». Те, кто находится по ту сторону, — «сухие» — физически не способны на изменения на биологическом уровне. Их организм не получил того импульса. Это не их вина и не их выбор.

Карта исчезла, и он снова смотрел прямо в камеру, его взгляд был собран и суров.

— Это значит, что я не могу помочь всем. Мои слова, мои уроки — они не для всего человечества. Они для тех, кого коснулся луч. Для «зонеров». — Он впервые произнес это слово вслух, наделяя его не смыслом избранности, а смыслом ответственности. — Наша дорога теперь иная. Мы не можем тратить силы на попытки доказать что-то тем, кто никогда не поймет нас на клеточном уровне. Наша задача — научиться жить с этим даром. Понять его. И, возможно, однажды… помочь «сухим» принять нас, уже не как чудовищ или богов, а как иной путь развития.

Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в сознание.

— И мы продолжим наши уроки. Но запомните главное. Не старайтесь сразу представить конечный результат. Не пытайтесь силой воли, как зубилом, вырубить из камня своего тела идеальную статую. Вы не каменотесы. Вы — скульпторы. Ваше тело — это глина. Текучая, пластичная, живая. Чувствуйте ее. Лепите ее мягко, постепенно, позволяя ей самой подсказывать вам форму.