Ветвь третья: Бежать вместе.

Предложить Ами и близнецам все бросить и исчезнуть. Эта мысль была самой соблазнительной и самой жестокой по своей нереалистичности. Он видел, как загорались бы на мгновение ее глаза надеждой, а потом тухли, наталкиваясь на суровую реальность. Ами была прикована к берегу не только травмой, но и своей сутью ученого, нуждающейся в архивах, лабораториях, коллегах. Ее рана требовала покоя и лечения, а не жизни беглецов в океане. Близнецы нашли свой путь успокоения в вере, в ритуалах. Вырвать их — значит сломать. И главное — бегство вместе не решало проблему, а лишь растягивало ее на всех, превращая в вечных беглецов. Цена: их слом и жизнь в вечном страхе. Итог: медленное угасание для всех.

Человеческий разум — удивительный инструмент. Он способен создавать иллюзию выбора там, где его нет. Я перебирал варианты, как узник перебирает зазубренные края своей камеры, надеясь найти потайную дверь. Но дверь была только одна. И вела она не к свободе, а в другое крыло тюрьмы, большее по размеру и безжалостное в своей бесконечности. Единственный истинный выбор — это выбор между формами рабства. Или… отказ от самой игры.

И тогда, словно кристалл, выпадающий из перенасыщенного раствора, родилась четвертая ветвь. Она не была яркой. Она была темной, холодной и безрадостной, как глубинная вода.

Ветвь четвертая: Уйти в одиночку.

Исчезнуть. Стать призраком. Взять всю угрозу на себя и увезти ее подальше от них. «Мицубиси» будет охотиться за ним, а не за Ами и близнецами. Их интерес к нему как к инструменту был связан с его публичностью. Лишившись ее, он терял ценность как марионетка, но становился целью для возмездия. И это было приемлемо. Это был риск, на который он был готов пойти. Океан был единственным местом, где он, с его измененной природой, имел шанс против них. Это был не побег. Это был уход на свою территорию. Единственная территория, где он мог диктовать условия.

Он откинулся на спинку кресла, чувствувая ледяной покой, сменивший горячку отчаяния. Вариантов не было. Был только путь. Тяжелый, одинокий, но его.

Решение было принято. Не сердцем, которое рвалось к Ами, а холодным, безошибочным расчетом разума, увидевшего единственную клеть в лабиринте, ведущую не к сыру, а из мышеловки. Он поднялся с кресла. Пришло время нанести самый тяжелый удар — не по врагу, а по тому, кто был ему дороже всего.

Воздух в квартире Ами был спертым и густым, пахнущим лекарствами, старой пылью и страхом. Он впитал в себя все ее ночные кошмары и дневную беспомощность. Когда Кейджи вошел, он почувствовал этот запах как физический удар — напоминание о той цене, которую она заплатила за его амбиции.

Ами сидела у окна, закутавшись в плед, хотя в комнате было душно. Она не читала, не смотрела в телефон. Она просто сидела, уставившись в стекло, за которым медленно темнел вечерний город. Ее поза была скорбной и бесконечно уставшей. Она обернулась на его шаги, и в ее глазах он прочел целую палитру чувств: слабый проблеск надежды, мгновенно затмеваемый привычной болью, и глухую, каменную стену ожидания худшего.

— Кей, — ее голос был хриплым от неиспользования. — Ты видел новости? Нас снова показывают. Теперь про «героический экипаж, преодолевший шторм».

Она произнесла это с такой горькой иронией, что у него сжалось сердце.

— Я видел, — тихо ответил он, останавливаясь посреди комнаты. Он чувствовал себя чужим, незваным гостем в этом пространстве, которое когда-то было их общим убежищем.

— Они не успокоятся, правда? — она посмотрела на него прямо, и в ее взгляде была не просьба, а требование правды. — Теперь, когда у тебя есть этот... этот дворец на воде. Они снова придут. С новым контрактом. С новыми деньгами. И ты... ты примешь его. Потому что не можешь иначе.

Он молчал, и его молчание она приняла за подтверждение. Ее лицо исказилось гримасой боли и гнева.

— Я не выдержу, Кейджи, — выдохнула она, сжимая пальцы на коленях так, что костяшки побелели. — Я не переживу еще одного «Клыка». Я не хочу снова чувствовать этот холод, эту темноту, этот... взгляд. Я не хочу просыпаться ночью от того, что задыхаюсь. Я хочу, чтобы все это закончилось.

Она говорила тихо, но каждая фраза была как удар ножом. Это был ее ультиматум. Не корпорации, а ему.

— Мы можем все продать, — продолжила она, и в ее голосе зазвучала отчаянная, почти детская надежда. — Яхту, права, историю. Уехать. В горы. Куда угодно. У нас есть деньги. Мы можем начать все сначала. Тихо. Спокойно. Заниматься наукой по-настоящему, а не вот этим... цирком.

Она смотрела на него, умоляя, ждущая, что он наконец-то согласится, обнимет ее, и кошмар закончится. Она предлагала ему спасение. Маленькую, скромную, но человеческую жизнь. Ту самую, о которой он когда-то мечтал в другой жизни, на палубе «Колыбели».

И именно в этот момент, глядя в ее полные мольбы глаза, Кейджи понял всю чудовищную жестокость своего решения. Ей нужна была простая правда. А он должен был сказать ей нечто такое, что будет горше любой лжи.

Он сделал шаг вперед, но не для того, чтобы обнять ее. Его лицо было серьезным, почти суровым.

— Ами, — начал он, и его голос прозвучал непривычно твердо, перекрывая ее немой вопрос. — Ты права. Они не успокоятся. Но дело не в контрактах.

Он видел, как в ее глазах вспыхивает недоумение, смешанное с новым, леденящим страхом. Она почувствовала, что разговор идет не туда, куда она ожидала.

— Дело не в моих амбициях, — продолжал он, заставляя каждое слово звучать четко и неотвратимо, как удар молотка по наковальне. — Дело в том, что мое присутствие здесь, рядом с тобой, представляет для тебя смертельную опасность. И я не могу этого больше допускать.

Тишина, повисшая в комнате после этих слов, была оглушительной. Стену ожидания худшего, что она выстроила, только что пробили снарядом, но это был не тот снаряд, которого она ждала. Она ждала предательства ее доверия, а услышала нечто гораздо более страшное.

Он видел, как ее лицо теряло последние краски, как взгляд из умоляющего становился потрясенным, а затем леденящим от ужаса. Но он не мог остановиться. Правда, как яд, должна была быть высказана полностью.

— «Мицубиси» шантажирует меня, — произнес он, и слова падали в тишину комнаты, как камни. — У них есть компромат. На Кейджи Танаку. Мелкий, грязный, но достаточный, чтобы уничтожить легенду, в которую все так охотно поверили. Они предложили сделку: я становлюсь их ручным искателем, а они гарантируют, что скелеты останутся в шкафу.

Он сделал паузу, давая ей осознать.

— Но это не главное. Главное — ты. Они знают о тебе. Они знают, что ты — слабое место. Тот рычаг, на который можно нажать. Пока я здесь, пока мы вместе, ты — заложница. Моя близость к тебе — это не защита, Ами. Это приманка для тех, кто хочет сломать меня. Они будут использовать тебя, твой страх, твою боль, чтобы заставить меня делать то, что им нужно. И я… — его голос дрогнул, впервые за весь этот страшный, размеренный монолог, — я не могу этого допустить. Я не вынесу, если из-за меня с тобой что-то случится.

Ами сидела, не двигаясь, словно превратилась в статую. Все ее страхи о новом походе, о его одержимости морем, оказались жалкими, мелкими ошибками в расчетах. Реальность была страшнее и проще. Это была не жажда приключений. Это была война.

— Мой уход… — Кейджи выдохнул, собираясь с силами, чтобы произнести самое тяжелое. — Это не отказ от тебя. Это не бегство к новым открытиям. Это единственный способ тебя защитить. Если я исчезну, ты перестанешь быть их мишенью. Ты станешь просто одной из жертв моего обмана, и они оставят тебя в покое. Ты сможешь продать все, уехать в горы, забыть этот кошмар. Жить.

Он посмотрел на нее, вкладывая в этот взгляд всю ту любовь и боль, которые не могли быть выражены словами. Это была не просьба о прощении. Это было объяснение. Признание в том, что его ответственность за нее приняла такую уродливую, такую невыносимую форму. Это была высшая, жестокая цена защиты.