Дельфины, казалось, действительно восприняли их как свою стаю. Они начали играть — выписывали вокруг них восьмёрки, издавали щёлкающие и свистящие звуки, которые отдавались в костях лёгкой вибрацией, приглашая присоединиться к их танцу. Это был магический, вневременной момент полного единения с жизнью океана.

Игра развеяла последние остатки скованности. Рин, окрылённая, забыв о страхе, заметила движение у самого дна. Из-под камня, шевеля клешнями, выползал крупный краб. Девушка, движимая внезапным азартом, метко накрыла его рукой в перчатке. Чувство победы, дикое и первобытное, вырвалось из неё радостным мысленным возгласом. Она показала добычу другим, и Кейджи мысленно одобрил: «К ужину будет закуска».

Ами в это время парила над самым дном, её пальцы скользили по песку. Её внимание привлекла крупная, невзрачная на вид раковина, почти полностью занесённая илом. Она подняла её, и сквозь прорезь в перчатке почувствовала необычную гладкость и прохладу. Протерев раковину, она увидела внутри мягкий, переливчатый блеск. Крошечная, идеально круглая жемчужина, дикая и совершенная в своей простоте. Не сокровище сёгуна, но их первая, настоящая находка. Символическая плата океана за визит.

«Смотри…» — она мысленно поделилась образом жемчужины с остальными, и в ответ получила волну тёплого, безмолвного восхищения.

Они всплывали не с пустыми руками. Рин сжимала в руке крабов, её страх сменился гордостью охотницы. Ами зажала в кулаке раковину с жемчугом — залог будущих открытий. А главное, они всплывали другими. Океан не просто позволил им войти в себя. Он принял их, подарил им свою красоту, свою игру и свои скромные дары. И они впервые почувствовали, что имеют на это право.

Возвращение на борт «Умихару» было похоже на возвращение из другого измерения. Вынырнув, они сняли маски, и воздух показался им странно густым, почти тяжёлым после кристальной лёгкости водного мира. Рин, всё ещё не верящая в произошедшее, молча протянула Рэну свой улов — двух крупных, серых крабов, сердито шевелящих клешнями. На её лице сияла улыбка, которую никто не видел раньше — смесь гордости и робкого восторга.

Рэн, обычно невозмутимый, не смог сдержать удивлённого взгляда. Его сестра, которая ещё час назад боялась замочить лицо, теперь держала в руках добычу, добытую на глубине. Он молча принял крабов, его взгляд скользнул с её сияющего лица на спокойные лица Кейджи и Ами. Вопрос висел в воздухе, но задавать его вслух не было нужды — он уже звучал в общем ментальном поле, громкий и ясный.

«Вы были там так долго… Я начал волноваться», — мысленно «сказал» Рэн, и в его «голосе» слышалось лёгкое упрёк, но больше — любопытство.

«Это было… невероятно», — выдохнула Рин, и её мысль была наполнена яркими, переливающимися образами: дельфины, играющие в лучах солнца, причудливые рыбы, ощущение полёта.

Кейджи, снимая акваланг, внимательно наблюдал за ними. Его аналитический ум, всегда работавший на опережение, уже складывал факты в единую картину. Он посмотрел на показания своего дайверского компьютера, затем на Ами.

— Тридцать семь минут, — произнёс он вслух, и его голос прозвучал немного отрешённо. — На пятнадцати метрах. Без декомпрессионных остановок. И ни у кого даже одышки.

Ами кивнула, её глаза блестели. Она тоже это поняла.

— И это только начало. Мы почти не чувствовали потребности во вдохе. Как будто… — она запнулась, подбирая слова.

— Как будто мы получали воздух из воды, — закончил за неё Кейджи. Его взгляд упал на чёрные гидрокостюмы, валявшиеся на палубе. — Неопрен изолирует. От холода, да. Но, возможно, и от чего-то другого. Он не даёт коже… дышать.

Гипотеза повисла в воздухе, смелая и безумная. Но в их новом мире безумное стало нормой.

Решение созрело мгновенно, без обсуждений. Оно пришло как озарение, принятое всеми одновременно. Следующее погружение должно было быть иным. Они сбросили с себя всё лишнее — громоздкие баллоны, неопреновые костюмы, маски. Остались лишь плавки и купальники. Их кожа, гладкая и упругая, впервые за долгое время ощутила на себе ласковое прикосновение солёной воды без посредников.

Они стояли на трапе, четверо теперь, готовые шагнуть в неизвестность. Рин уже не сжималась от страха — её лицо было сосредоточено и серьёзно. Они обменялись последними взглядами — и нырнули.

И случилось чудо.

Если раньше они задерживали дыхание, то теперь они его… отпустили. Лёгкие оставались пустыми, но удушья не наступало. Вместо этого по всему телу, каждой порой, каждой клеткой, они ощутили лёгкий, едва уловимый ток. Прохладная свежесть, вливающаяся в кровь, насыщая её. Это не было похоже на привычный вдох. Это было сродни тому, как лист поглощает солнечный свет — тихо, естественно, непрерывно.

«Кожей…» — пронеслось в общем поле, и это была мысль всех сразу, слившаяся воедино. «Мы дышим всем телом, кожей».

Они парили в воде, абсолютно свободные. Ничто не сковывало движений. Они могли кружиться, кувыркаться, лежать на спине, глядя на искажённое поверхностью солнце. Время потеряло смысл. Они могли находиться под водой, пока не иссякнут силы или не захочется пить. Лёгкие в этом процессе участия не принимали.

Когда они наконец всплыли, чтобы сделать глоток воды и перевести дух в привычном смысле этого слова, они молча смотрели друг на друга. Их глаза говорили всё. Это был не просто эксперимент. Это был акт глубокого, фундаментального самоосознания. Они сделали первый шаг. Как их далекие предки в эволюции первые земноводные. Не на сушу, как они, а в воду. Они начали меняться навсегда.

Они лежали на палубе «Умихару», раскинувшись, как морские звёзды. Солнце, поднявшееся почти в зенит, припекало нагретые доски и высушивало на их коже капли солёной воды, оставляя тонкие, чуть заметные белые разводы. Никто не спешил уходить в тень. Они лежали молча, прислушиваясь к отголоскам тишины, всё ещё звучавшей в их ушах после водного безмолвия, и к новым, непривычным ощущениям в собственных телах.

Кожа у всех четверых дышала ровно и спокойно, но в лёгких не было привычной усталости от долгой задержки дыхания, лишь приятная, живая утомлённость мышц. Они чувствовали себя… иначе. Более лёгкими, более цельными, словно с них сняли не только гидрокостюмы, но и какую-то невидимую кожуху, сковывавшую их истинную суть.

Рин первой нарушила тишину. Она повернулась на бок, подперев голову рукой, и посмотрела на своих товарищей. Её глаза, всегда такие настороженные, теперь светились спокойным, глубоким пониманием.

— Я… я не хочу назад, в город — прошептала она, и её шёпот был слышен отчетливо в наступившей тишине. — В тот… старый мир. Туда, где нужно притворяться. Вот бы жить под водой. Это так прекрасно.

Её слова повисли в воздухе, выражая то, что чувствовали все. Это было не просто открытие нового умения. Это было осознание пропасти, пролегавшей между ними и всем человеческим родом. Людям нужны были акваланги, чтобы на несколько минут заглянуть в бездну. Им же акваланги мешали дышать.

Кейджи лежал на спине, зажмурившись от солнца, но его сознание было напряжённо-ясным.

«Лёгкие… — прозвучала его мысль в общем поле, точная и безжалостная, как скальпель. — Они были нашей связью с поверхностью. С миром воздуха, законов, людей. Мы начали отказываться от них сегодня. Добровольно. Это был не просто эксперимент. Это был акт принятия. Мы больше не пытались выжить в воде. Мы начали жить в ней».

Ами молча протянула руку и положила её на грудь Кейджи, чувствуя под ладонью ровный, медленный ритм его сердца. Она смотрела в бездонную синеву неба, но видела иную бездну — водную.

«Мы сделали первый, по-настоящему глубокий вдох, — мысленно добавила она. — И мы совершили его водой».

Рэн, всегда молчаливый, поднялся и подошёл к лееру. Он смотрел на бескрайний простор залива, на тонкую линию горизонта, отделяющую синее от синего. Его спина, прямая и уверенная, была красноречивее любых слов. Он был стражем. Стражем этой новой жизни, этого нового мира, который они только что для себя открыли.