Он простоял так, может, десять минут, завороженный этим зрелищем. Она была охотником, следящим за добычей в мутной воде. Или дирижером, следящим за невидимым оркестром, играющим в водах океана.

«Охотником», — мысленно усмехнулся Архант. Горькой, старческой усмешкой. Какой же я был слепой. Я видел в ней собрата по аномалии, товарища по несчастью. Я не видел в ней её — первую ласточку нового мира, дитя Глубины, которое только-только начинало просыпаться. Я чувствовал связь с ней, но не понимал её природы. Она уже тогда была ближе к тому, во что нам предстояло превратиться, чем я со своими цифрами и частотами. Она слушала голос океана, а я — эхо старого мира.

Ледяная дрожь пробежала по его спине. Она не просто смотрела в темноту. Она видела сквозь нее. Так же, как и он.

Эта дрожь. Она бежала по моей коже тогда, и я чувствую её отголосок сейчас, сквозь тысячелетия. Не от страха. От предчувствия. От понимания, что я не один. Это была самая сладкая и самая горькая иллюзия моей долгой жизни — иллюзия того, что одиночеству пришел конец.

Он не стал подходить к ней. Не стал ничего говорить. Он так же тихо, как и появился, отступил в темноту и вернулся в свою каюту. Внутри него все перевернулось. Сомнения испарились. Он не единственная аномалия. Она была живым подтверждением.

Он дождался момента, когда она вернулась в свою каюту. Дверь его каюты была приоткрыта, и он услышал, как открылась и закрылась ее дверь. Он пошел к ней. Сердце его колотилось громче, чем дизели в трюме, когда он остановился у ее двери. Он прислушался. Ничего. Только его собственное неровное дыхание. Он постучал легче, чем планировал, — сухими костяшками пальцев, почти неслышно.

Секунда, другая. Он уже подумал, что она спит, и почувствовал странное облегчение, смешанное с разочарованием. Но потом послышались тихие, почти неслышные шаги. Щелчок замка. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели возникло ее лицо, бледное в тени. Её глаза вопросительно смотрели на него.

— Ами, — его голос сорвался на шепот, грубый и непривычный. — Можно? Мне нужно кое-что... проверить. Насчет наших данных.

Насчет наших данных». Какие же мы были смешные. Два самых могущественных существа на этой планетке, и мы шептались у двери о «данных», как провинившиеся школьники. Мы пытались загнать в рамки логики и научных терминов то, что было магией в её чистейшем, первозданном виде. Мы цеплялись за старые слова, потому что у нас не было новых.

Она кивнула и впустила его. Дверь закрылась, отсекая их от остального мира, от спящего корабля.

Эта дверь. Я помню скрип её петель. Я мог бы воспроизвести его сейчас с абсолютной точностью. Это был звук, который отделил мое старое «я» от нового. Звук, который захлопнулся для всего человечества и открылся для нас двоих. Последний щелчок старого мира.

Он не стал ходить вокруг да около.

— Я сейчас видел, как ты следила за медузами за бортом. В полной темноте, — выдохнул он, опустив голос до шепота.

Она не отпрянула, не стала отрицать. Она просто замерла, и ее глаза расширились от шока и... облегчения.

— А ты... — ее голос был тихим, как шелест страниц. — Ты тоже их смог увидеть?

— И не только это, — Алексей достал свой телефон. Экран оставался черным. Но он посмотрел на него, и через секунду на нем загорелся тот самый красный индикатор записи. — Я могу... слышать эфир. И говорить с ним.

Ами медленно выдохнула. На ее лице появилась слабая, почти невесомая улыбка, смесь страха и торжества.

— А я... — она указала пальцем на стакан с водой на столе. — Я могу... чувствовать воду. Её движение. Ее... настроение. Она не просто мокрая. Она... живая.

«Она живая», — сказала она. И в этих простых словах была вся глубина пропасти, что лежала между нами и остальными. Они всё еще видели в океане среду, стихию, угрозу. Мы уже видели в нём — дом. Душу. Она поняла это мгновенно. Мне же потребовались года, чтобы принять эту истину.

Они молчали, осознавая грандиозность того, что с ними произошло. Они были больше не просто людьми. Луч, что должен был убить их мир, не убил. Он изменил. Сделал их другими. Дарил им новые чувства, открывая мир с совершенно иной, пугающей стороны.

Алексей протянул руку. Она взяла его. Ее пальцы были холодными, но в их прикосновении была сила и понимание, глубже любого слова.

Её пальцы. Холодные, как глубинная вода. Я до сих пор чувствую их прикосновение. Не памятью, а самими щупальцами, в которые превратились мои руки. Это первое прикосновение доверия. Оно жгло сильнее, чем любая страсть. Оно было обещанием. Обещанием, что в новом, пугающем мире у меня будет союзник. Я не знал тогда, что это обещание будет исполнено с такой чудовищной, невыносимой точностью.

Общая тайна, огромная и непостижимая, нависла над ними, связав прочнее любого чувства. Они были больше не одиноки. Вместе они могли попытаться понять, что же с ними случилось. И что им со всем этим теперь делать.

Общая тайна сблизила их, но одновременно и отгородила от всех остальных. Он и Ами стали островом в море неведения, и это заставляло его видеть привычный мир «Колыбели» в совершенно новом, подозрительном свете.

Они смотрели друг на друга, и между ними протянулась невидимая нить — нить доверия, страха и огромного облегчения от того, что ты не один в своем безумии.

— Мы... что с нами? — спросила она, и в ее голосе прозвучала детская растерянность.

«Что с нами?» — самый главный вопрос. Мы так и не нашли на него ответа. Мы нашли лишь его следствия. Мы стали теми, кто мы есть. И этот вопрос теперь горит во мне вечным огнем. Иногда мне кажется, что вся моя долгая жизнь — это и есть попытка ответить ей, уже давно ставшей частью океана, на этот её тихий, растерянный вопрос.

— Я не знаю, — честно признался Алексей. — Мне кажется, вспышка как-то воздействовала на нас.

— А другие? Тоже изменились?

— Не уверен. Мне кажется, нет.

— Мы знаем друг о друге. И это должно остаться между нами. Если другие не изменились, то им не нужно рассказывать. Они не поймут. Испугаются. Могут... могут сделать что-то глупое.

— Да, — согласился Алексей. — Поэтому мы должны быть осторожны. Должны наблюдать. Должны попытаться понять, как это работает.

Он протянул руку, не для рукопожатия, а как знак договора, союза. Она колебалась мгновение, затем ее тонкие, холодные пальцы сомкнулись вокруг его ладони. Ее рукопожатие было слабым, но в нем была стальная решимость.

В эту ночь в тесной каюте родился заговор. Тихий, тайный союз двух людей, которые еще не знали, кто они и что несут в себе, но уже понимали, что их двое. И что отныне они друг у друга есть.

В ту ночь родилось многое. Заговор. Союз. И надежда. Самая опасная и самая сладкая надежда на то, что мы сможем понять это. Что мы сможем этим управлять. Что мы не просто жертвы, что мы — начало чего-то нового. Мы были так молоды и так глупы в своей надежде. Я бы отдал всё, чтобы снова ощутить этот вкус — вкус наивной, слепой, всепобеждающей надежды.