Взгляд сам собой, против воли, скользнул вниз, туда, где под полом кареты вращалось левое заднее колесо.

От него тянулась струна.

Она не была серебристой. Она была багрово-черной, натянутой до визга, который слышала только я. Металл оси устал. Там, внутри, пряталась микроскопическая трещина, заводской брак или след от старого удара.

Я перевела взгляд вперед, сквозь забрызганное грязью стекло.

Метров через двадцать дорога ныряла в низину. Там, скрытая лужей, чернела глубокая выбоина с острыми краями.

В голове мгновенно выстроилась цепочка, четкая, как удар молотка судьи.

Скорость. Удар. Трещина. Перелом.

Ось лопнет. Карета завалится набок, пропахав боком грязь. Мы не погибнем — скорость погаснет в мягкой земле. Но мы встанем. На час, на два, пока кучер будет искать жердь, пока будет чинить…

Линзы не доедут. Дорн не получит взятку. Приказ о моем зачислении не будет подписан. Вся моя сложная, хрупкая конструкция спасения рухнет в придорожную канаву просто потому, что кузнец схалтурил пять лет назад.

«Нет».

Слово прозвучало в голове не как мысль, а как приказ.

Я вспомнила дедушку. Его теплые руки.«Не дави на мир, Лиада. Он сильнее тебя. Ищи, где он сам готов поддаться».

Я не могла укрепить железо — для этого нужна магия Материи и резерв, которого у меня нет. Я не могла крикнуть кучеру — он не успеет затормозить.

Нужно изменить траекторию.

Я лихорадочно шарила взглядом по дороге. Выбоина была огромной. Объехать её на такой скорости невозможно.

Но рядом, буквально в полуметре левее, из земли торчал узловатый корень старого вяза. Если колесо налетит на него — удар будет страшным. Нас подбросит. Но вектор силы пойдет вверх, а не на излом. Рессоры примут удар на себя. Ось выдержит.

Проблема была в том, что лошади несли нас прямо в яму. Инерция — самая упрямая сила в мире.

Я вцепилась взглядом в левую пристяжную лошадь. Гнедая кобыла, вся в мыле, храпела от натуги.

Я увидела нить, связывающую её ритм с дорогой. Она устала. Она ненавидела эту гонку, ненавидела жирную грязь под копытами. Ей хотелось сбиться, хотелось остановиться, хотелось сделать неверный шаг.

Это было её желание. Слабое, подавленное волей кучера, но оно было.

Я собрала всё, что у меня было внутри — страх, злость, желание жить — в один тугой комок. И потянулась к этому желанию лошади. Невидимой рукой я дернула за провисшую струну.

«Споткнись!»

Мир взорвался болью.

В виске словно провернули раскаленный штопор. Перед глазами вспыхнули черные круги. В носу что-то влажно хрустнуло.

Но лошадь повиновалась.

На долю секунды она потеряла ритм. Её нога пошла в сторону. Она пошатнулась, наваливаясь тяжелым боком на соседку. Вся упряжка дернулась влево, нарушая равновесие.

Карета вильнула, повинуясь новой, хаотичной инерции.

БАМ!

Удар был такой силы, что у меня клацнули зубы. Карету подбросило в воздух, словно игрушку. Отец охнул, выронив папку, чернильный прибор звякнул, едва не разлетевшись вдребезги.

Мы пролетели над ямой. Колесо с грохотом приземлилось в грязь за корнем. Ось взвыла, но устояла.

Мы ехали дальше.

— Проклятье! — рявкнул отец, багровея и хватаясь за поручень. — Грет совсем распустил конюшню! Этот идиот уволен, как только мы доедем до города.

Я сидела, не шевелясь, вжавшись в бархат сиденья. Голова кружилась так, что меня мутило. По подбородку потекло что-то горячее и соленое.

Я поднесла дрожащую руку к лицу. Кровь. Густая, алая кровь капала на воротник моего дорожного платья.

Вот она, цена. Мой резерв ничтожен. Одно маленькое изменение вероятности — и я почти выпита до дна. Но мы ехали.

Я поспешно достала платок, прижимая его к лицу, стараясь скрыть дрожь.

Отец поднял голову, собираясь продолжить тираду о нерадивых слугах, и осекся. Его взгляд, цепкий и внимательный, мгновенно сфокусировался на моем лице. На пропитывающемся кровью батисте.

В карете повисла тишина, нарушаемая только стуком колес.

— Ты ударилась? — его голос изменился. В нем исчезло раздражение, появилась настороженность.

— Нет, — я заставила себя ответить ровно, хотя язык казался ватным. — Просто… давление. Резкий скачок.

Он прищурился. Он не был магом, но он был человеком, который привык замечать несоответствия в отчетах. А здесь несоответствие было налицо.

Удар. Чудесное спасение от опрокидывания. И дочь, которая сидит белая как мел, истекая кровью, но с глазами, полными пугающего спокойствия.

— Лошадь шарахнулась так, будто увидела демона, — медленно произнес он, не сводя с меня глаз.

— Нам повезло, отец, — твердо сказала я, убирая платок. — Просто повезло.

— Везение — это актив, Лиада, — он поправил манжеты, возвращая себе маску невозмутимости, но я видела: он что-то понял. Или, по крайней мере, почувствовал. — Надеюсь, ты не растратила весь свой запас на одну дорожную яму.

Он наклонился, подбирая с пола разлетевшиеся бумаги. Движения его были четкими, быстрыми. Он снова стал деловым партнером.

— Раз уж мы живы и даже не сломали колеса, давай к делу. Ты спрашивала про Дорна.

— Да.

— Я не просто «договорился». Я купил его лояльность. — Отец говорил сухо, перекладывая листы. — Артефакторский отдел задыхается без оборудования. Совет блокирует финансирование, требуя отчетов за прошлый квартал. Дорн в отчаянии.

Он поднял на меня взгляд.

— Я оформил дарственную на партию фокусирующих линз из горного хрусталя. Дефицитный товар, который сейчас не достать даже за золото. Дорн получит их сегодня, как только мы приедем.

Я кивнула, чувствуя, как постепенно уходит головокружение. Пазл сложился.

— Это дорогая плата за место стажера.

— Это не плата за место. Это плата за информацию. — В его голосе зазвенела сталь. — Я вложил в твою карьеру состояние, Лиада. Ты теперь — моя инвестиция. Мне нужно знать всё. Какие заказы планирует Корона? Будет ли эмбарго на торговлю с Югом? Какие артефакты заказывает армия? Дорн узнает это первым, потому что он подписывает сметы.

Он подался вперед, и его лицо оказалось совсем близко.

— Ты будешь моими ушами там, куда меня не пускают. Ты будешь читать то, что не показывают в газетах. Ты меня поняла?

— Я поняла, — ответила я, пробуя на вкус металлический привкус крови во рту. — Вы получите свои дивиденды.

Отец откинулся на спинку сиденья и впервые за утро посмотрел на меня с чем-то похожим на уважение.

— И еще. Не думай, что ты самая умная. В том доме, куда мы едем, таких, как ты, едят на завтрак. Если почувствуешь, что тонешь — молчи и беги ко мне. Мертвая дочь мне не нужна. Даже очень способная.

Это было самое близкое к проявлению отцовской любви, на что он был способен.

— Я не утону, — тихо сказала я, глядя, как за окном вырастают крепостные стены столицы. — Я научилась плавать.

___Холодные стены

Наш столичный особняк встретил нас запахом застоявшегося воздуха и чехлов от мебели. Мы не были здесь два года, и дом казался уснувшим зверем, которого грубо разбудили пинком.

Слуги, присланные вестовым накануне, суетились в холле, сдергивая белые простыни с кресел и зеркал. В воздухе висела пыль, танцующая в лучах холодного столичного солнца.

Отец даже не стал подниматься к себе. Он сразу направился к управляющему городским домом, на ходу доставая часы.

— Обоз с линзами прошел таможню? — бросил он вместо приветствия.

— Да, ваша светлость. Они уже у служебного входа в Административный корпус. Ждут вашей отмашки.

— Отлично. — Отец повернулся ко мне. В его глазах уже горел азарт охотника, загнавшего добычу. — У тебя двадцать минут, Лиада. Приведи себя в порядок. Смой кровь. Переоденься во что-то… — он окинул меня критическим взглядом, — …менее дорожное, но не слишком легкомысленное. Мы идем делать дело, а не танцевать.

— Я буду готова, — кивнула я.

Я поднялась в свою комнату на втором этаже. Здесь было холодно — камин только начали растапливать. Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела бледная девушка с пятном засохшей крови под носом и лихорадочным блеском в глазах.