Она говорила, задыхаясь, сжимая кулачки у груди. Её обвинения были не о политике, не о пропавшем мече или позоре. Они были о предательстве семьи. О том, что старший брат, её герой, сломался и оставил её одну в этом холодном, враждебном доме.

Я стоял, ощущая себя деревянным болваном. Моё тело помнило её — запах её волос (ваниль и яблоко), звук её смеха, как она, маленькая, карабкалась ко мне на колени. Но моё сознание, Максима, лишь констатировало факты: младшая сестра. Эмоциональная, травмированная, любящая до боли.

Мне нужно было что-то сказать. Что-то, что соответствовало бы роли потерянного, травмированного человека.

Я медленно поднял руку и осторожно, почти не прикасаясь, указал на свой висок, на ту самую повязку, под которой была заживающая рана и синяк.

— Я… — мой голос прозвучал хрипло и отстранённо. — Вчера. Экипаж упал. С неба. Я… многое не помню.

Её слёзы мгновенно остановились. Глаза, ещё секунду назад полные ярости, расширились от ужаса. Она прикрыла рот ладонью с тонкими, изящными пальцами.

— О Боже… Опять? — прошептала она. В её голосе прозвучала не столько неожиданность, сколько горькая, уставшая обречённость. Как будто несчастные случаи со мной были дурной, привычной традицией.

— Наверное… опять, — ответил я просто, глядя куда-то мимо её плеча, в тёмный коридор.

В этот момент из-за той же портьеры появилась другая фигура. Пожилая дама в строгом, тёмно-сером платье с высоким воротником. Её седые волосы были убраны в безупречный тугой пучок, а лицо, когда-то красивое, теперь напоминало аккуратно сложенную пергаментную карту. Взгляд её светлых, холодных глаз был оценивающим и неодобрительным.

— Княжна Марья, — произнесла она чётко, без повышения точка, но её голос перерезал воздух, как лезвие. — Ваше время для нерегламентированных… встреч истекло. Вас ждёт мадемуазель Бертран. Курс истории дипломатии.

Марья — значит, её зовут Марья. Маша. Младшая сестра Алексея.

Она вздрогнула, будто её отхлестали по щекам. Её плечи сгорбились под невидимой тяжестью. Она бросила на меня последний, быстрый взгляд — в нём было всё: и любовь, и боль, и недоумение, и этот новый, леденящий страх («опять?»).

— Прости, — прошептала она уже не мне, а в пространство. И, не глядя больше, повернулась и почти побежала к даме, которая уже ждала её с непроницаемым лицом.

Они скрылись за портьерой. Их шаги затихли на лестнице.

Я остался стоять в пустой, величественной прихожей один. Как деревянный. Как памятник самому себе. Прохор куда-то исчез — вероятно, его увели в сторону кухни или служебных помещений «ознакомиться с порядками» или просто выпроводить из господских покоев.

Тишина дома сомкнулась вокруг меня, густая и звонкая. Грифоны на крыше, казалось, смотрели сверху сквозь камень и стекло. А в ушах ещё звенел её сдавленный шёпот: «Опять?»

Значит, несчастные случаи с Алексеем были и раньше. До подземелья. До падения экипажа.

И его младшая сестра знала об этом.

Пазл не складывался. Он усложнялся.

И где-то в этих стенах был отец, который не желал меня видеть.

И сестра, которая одновременно любила и ненавидела брата, которого больше не было.

Мне нужно было найти того дворецкого. Или кого-нибудь ещё. Но сначала — просто перестать стоять здесь, как деревянный истукан, на который так щедро сыплются чужие беды.

Дворецкий вернулся так же бесшумно, как и исчез. Его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме профессиональной отстраненности.

— Князь Игорь Владимирович изволит принять вас в кабинете, — произнес он, сделав едва уловимый жест в сторону парадной лестницы. — Если вы последуете за мной.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице, обнесенной резной дубовой балюстрадой. Портреты суровых предков в золоченых рамах смотрели на меня сверху вниз. Их глаза, написанные столетия назад, казалось, видели сквозь слои времени прямо в мою чужую душу, оценивая подделку. Воздух становился еще холоднее, запах воска и старины — гуще.

Дворецкий остановился перед высокими двустворчатыми дверьми из темного дерева, инкрустированного бронзой. Без стука он мягко открыл одну из створок и отступил в тень, дав мне понять, что мой путь лежит внутрь.

Кабинет был огромным и пустым. Книжные шкафы стояли полупустые. У окна — массивный стол, заваленный не бумагами, а шахматной доской с незаконченной партией. Камин был холодным и чёрным. Свет лился только из окна — серый, тусклый, на запущенный парк. И он стоял там, у окна, спиной ко мне, глядя на эти умирающие деревья.

Прежде чем он обернулся, в висках ударило — короткой, острой вспышкой чужой памяти.

Вспышка памяти: отец. Совсем не давно.

Тот же кабинет, залитый солнцем. Полки ломятся от книг. Он стоит у камина, смеётся — сильный, седой лишь у висков. Его рука тяжело ложится мне на плечо. «Держи голову высоко, сын. Загорские не гнутся». Голос раскатистый, полный силы.

Вспышка погасла, оставив во рту привкус пепла и ностальгии, которая не была моей.

Он обернулся.

И сердце, не мое, а Алексея, сжалось в груди.

Это был тот же человек из памяти, но… выцветший. Словно с него стерли краски. Плечи, когда-то делавшие его похожим на медведя, теперь были скруглены и ссутулены. Лицо, еще недавно твердое и властное, обвисло в складках усталой, горькой кожи. Густые брови были теперь седыми и неопрятными. А глаза… глаза были самым страшным. Те же серые, острые глаза, но потухшие. В них не было ни гнева, ни любви, ни даже презрения. Только глубокая, бездонная усталость и что-то похожее на отрешенность обреченного.

Он не двинулся с места. Не сделал ни шага навстречу. Просто смотрел на меня через всю длину пустого кабинета, и в его взгляде было так много пустоты, что в ней можно было утонуть.

Тишина растягивалась, становясь невыносимой. Он нарушил ее первым. Его голос, когда-то раскатистый, теперь был тихим, сухим, лишенным всяких интонаций. Он прозвучал не как обращение, а как констатация печального, неизбежного факта.

— Я же просил тебя не приходить, Алексей.

Отец презрительно и медленно отвернулся, будто каждое движение давалось ему с трудом. Его взгляд, когда-то стальной, теперь был пустым, как пепел.

— Ага. Явился, — его голос был плоским. — Деньги закончились?

— Я не за деньгами...

— Заткнись, Алексей, — он отрезал тихо, но так, что слова повисли в воздухе.

— Знаю о твоих попытках в подземельях, и что — вернулся с пустыми руками!

Он отвернулся к окну.

— Но пытаться стать сильнее... это правильно. Лев бы так поступил.

Имя брата ударило, как ножом. В памяти всплыли отрывки: отец, хлопающий Льва по плечу после учений, его гордый взгляд. Я всегда был лишь его бледной тенью.

— Я не виню тебя в его смерти. — вздохнул отец — Но ты жалкая тень того, кем он был. И я просил тебя не появляться. Пока не докажешь, что достоин нашей фамилии.

Он посмотрел на меня прямо, и в его потухших глазах я увидел не ненависть, а холодный расчёт.

— Меня не интересует, виновен ты или нет. Реальность такова: твоё позорное пятно ложится на весь род. Поэтому... через месяц, на восемнадцатилетие Марии, будет бал — смотрины.

Мир накренился. «Смотрины? Для Маши?»

— Ты что, дочь продаёшь?! — вырвалось у меня, голос сорвался на крик, полный неверия и ярости.

Отец вспыхнул. Впервые за весь разговор в его осанке мелькнул огонь былой мощи. Он резко шагнул вперёд, и его тихий голос зазвучал как удар хлыста.

— У МЕНЯ НЕТ ВЫХОДА! — прогремел он, и эхо покатилось по пустому кабинету. — Завод конфискован, долги висят дамокловым мечом, а твоя сестра — единственный сейчас актив, который можно… представить выгодно. Нам нужны союзники. Деньги. Политическое прикрытие. Или ты хочешь, чтобы её судьбой стала нищета и забвение в каком-нибудь монастыре? Заткнись. Ты ничего в этом не смыслишь.

Он тяжело дышал, затем, отворачиваясь, резким движением швырнул на стол что-то металлическое. Два старинных ключа, тяжелых и потемневших от времени, звякнули о полированное дерево.