Мы влетели в портал, чувствуя, как последнее, что осталось от того подземелья, — всепоглощающий холод абсолютного небытия — уже лижет пятки.

Мы вывалились в знакомую полутьму технического тоннеля, прямо на Голованова и Прохора. Все рухнули в кучу: я, Игнат, Маша на носилках, охранник и тело Карамышева.

За нами багровый портал схлопнулся с хлопком, разбрызгав искры. На его месте осталась только обгоревшая отметина на камне.

— Вы живы! — Голованов отполз, вытирая очки, его прибор дымился, кристаллы потухли.

Игнат поднялся, зажимая рану. Его лицо побелело от боли, но глаза горели.

— Живы. А там... всё разрушено.

Прохор уже был рядом с Машей, проверяя её пульс.

Я встал, отряхиваясь, секунду смотрел на охранника, который сидел на земле, уставившись на тело Карамышева.

— Вставай. Тащи его. — Мой голос звучал хрипло, но твёрдо.

Охранник молча кивнул, снова взвалил тело на плечи.

Я вытащил свой второй телефон, набрал Волкова.

— Артём. Выбираемся. Нас много, один раненый, есть тело Карамышева и один его человек. Нужен коридор до склада. Прямо сейчас.

В трубке послышалось резкое дыхание, затем чёткий ответ:

— Понял. Готовлю маршрут. Выходите на поверхность у люка «Гамма-3», там вас встретят.

Я отключился, посмотрел на своих.

— Всё. Кончились секреты. Вылезаем открыто, Артём поможет

Мы двинулись по узкому тоннелю, я и Прохор с носилками, Игнат, шатаясь, шёл рядом, опираясь на стену. Охранник с телом пыхтел сзади, голованов замыкал, нервно оглядываясь.

Через десять минут мы вылезли через ржавый люк на поверхность, на окраине оцепленной зоны. Уже стоял серый, невзрачный фургон с работающим двигателем, из кабины вышел Волков в штатском.

Он молча окинул взглядом нашу процессию: носилки, тело, охранник в камуфляже. Его лицо осталось непроницаемым.

— В кузов. Быстро.

Мы погрузились. Двери захлопнулись, фургон рванул с места. Сидя в темноте на жестких лавках, слушая рёв мотора и тяжёлое дыхание Игната, я смотрел на бледное лицо сестры. Мы вырвали её. Мы выжили. Но на руках у нас тело генерала и к чему это все приведет неизвестно.

Прошло три дня. Три дня, которые растянулись в вечность, наполненную тиканьем часов, запахом антисептика и давящей тишиной, нарушаемой лишь монотонным писком аппаратов.

В комнате Маши царил искусственный полумрак. Жалюзи были опущены, пропуская лишь тонкие полосы холодного света, которые ложились на персидский ковер, словно бледные ножи. Воздух был стерильным и тяжелым, пропитанным запахом лекарств и чем-то невыразимо горьким — страхом, который стал осязаем.

Маша лежала на огромной кровати, утонув в белоснежных простынях. Она казалась хрупкой восковой куклой, чью жизненную силу выкачали до капли. Лицо — бледное, почти прозрачное, с синеватыми прожилками у закрытых век. Рот скрывала прозрачная трубка, соединенная с аппаратом искусственной вентиляции легких. Его мерный, шипяще-щелкающий ритм задавал пульс всему помещению. Вены на ее тонкой руке были пунктированы катетерами, к пальцам прикреплены датчики, мерцающие крошечными зелеными и красными огоньками. Это была жуткая пародия на жизнь — жизнь, поддерживаемую проводами, насосами и дисплеями.

В кресле у окна, спиной к полосам света, сидела мать. Княгиня Анна Загорская. Она не двигалась, застыв, как изваяние скорби. Ее прямая, всегда гордая спина теперь была согнута, плечи опущены. Руки, обычно занятые вышивкой или веером, бессильно лежали на коленях. Она не смотрела на дочь. Ее взгляд, остекленевший и сухой от выгоревших слез, был пригвожден к другой фигуре в комнате — к мужу.

Отец сидел в глубоком кожаном кресле у камина, в котором, несмотря на прохладу, не тлело ни полена. Он согнулся так, будто невидимая гиря висела у него на затылке. Голова была низко опущена, взгляд уставлен в сложный узор ковра, но он явно его не видел. Его руки, беспомощно висели между колен, пальцы временами слегка подергивались. На нем был домашний халат, и в этом была особая трагедия — могучий князь Игорь, лишенный лоска, предстал сломленным, усталым стариком.

Тишину, нарушаемую только писком аппаратуры, разрезал голос матери. Он прозвучал тихо, ровно, без слез, но каждый слог был отточен, как лезвие, и резал стеклянную поверхность отчаяния.

— Ты обещал, Игорь. После Льва. Помнишь? — она не повышала тона, говорила почти шепотом, но этот шепот заполнил комнату. — Ты стоял на коленях перед иконостасом, положил руку на Библию. Клялся. «Больше никого. Никто из наших детей больше не пострадает. Я все возьму на себя». Где твои клятвы теперь? Где они, Игорь? Где моя девочка? Где живая, смеющаяся Маша, а не это… это существо на аппаратах?

Отец вздрогнул всем телом, будто по нему ударили плетью. Его плечи сжались еще сильнее, он весь втянул голову, пытаясь стать меньше, незаметнее. Он не поднял глаз, не издал ни звука. Просто сидел и молча принимал удар, впитывая каждое слово, словно оно было кислотой, разъедающей последние остатки его достоинства.

— Все ваши мужские игры, — продолжила мать, и в ее ледяном шепоте зазвенела настоящая сталь. — Ваши войны, ваши интриги, ваши долги, за которые расплачиваются наши дети. Из-за них гниют в сырой земле. Из-за них лежат вот так, привязанные к машинам.

Она сделала едва заметное движение рукой в сторону кровати. Ее тонкие, изящные пальцы сжались в воздухе в судорожном жесте, будто пытаясь ухватить что-то неуловимое — ускользающее дыхание, уходящее тепло, прошлое.

Я стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и чувствовал, как с каждым ее словом в меня вбивается холодный, тяжелый гвоздь. Воздух в комнате сгущался, превращаясь в желе из невысказанной боли, взаимных упреков и горького отчаяния. Эта боль искала выхода, искала виноватого.

Мать медленно, будто против собственной воли, повернула голову. Ее глаза, синие и прозрачные, как осколки зимнего льда, нашли меня в полумраке. В них не было материнской нежности, не было даже вопроса. Был только приговор.

— И ты, Алексей, — выдохнула она. Имя прозвучало не как обращение, а как обвинение. — Ты ее нашел. Ты привез ее сюда. Для чего? Чтобы я каждый день, каждый час наблюдала, как она не живет, а дышит через трубку? Чтобы это стало моей вечностью?

Слова повисли в комнате, острые и неоспоримые. Отец замер, перестав даже дышать, будто надеясь, что тишина поглотит и его. Я почувствовал, как ярость, холодная и четкая, поднимается из самого нутра. Это была не слепая злость, а острое, режущее чувство несправедливости. Они хоронили Машу заживо, в собственных страхах и упреках, пока она еще боролась.

Я оттолкнулся от косяка и шагнул вперед. В центр комнаты, в пространство между моими родителями, в самый эпицентр молчаливой бури. Звук моих каблуков по старому паркету прозвучал оглушительно громко, как выстрел, разорвавший заговор тишины.

Я повернулся к матери, весь мой гнев, все накопившееся за эти дни бессилие кристаллизовались во что-то твердое, холодное и предельно ясное.

— Хватит, — сказал я. Мой голос прозвучал негромко, но он обладал странной, металлической плотностью. Он заполнил каждый уголок комнаты, заглушил на мгновение гул аппаратуры. — Хватит, мать. Отец надломился, когда потерял Льва. Он сломался окончательно, когда понял, что не смог защитить и дочь. Но он здесь. Он не сбежал в свой кабинет, не зарылся с головой в бумаги, не нашел себе новую войну, чтобы забыться. Он сидит здесь. И он принимает каждый твой удар. Потому что считает себя виноватым. Но виноват не он.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Виноваты те, кто пришел ночью, как воры, и резал балконную решетку. Виноваты те, кто имеет на рукаве знак «бабочки-черепа». Их я найду. Каждого. И с каждым мы сведем счеты. Но я не позволю, — я повысил голос, вкладывая в него всю волю, — я не позволю гнобить членов этой семьи друг другом. Мы и так на грани. Или мы держимся вместе, или нас сотрут в пыль поодиночке.