— Отца… смутно. Лицо, может, силуэт. Голос. А остальное — как в густом тумане. Как будто я читал о себе в чужой книге.
Прохор покачал головой, и рыжие пряди упали ему на лоб. В его глазах читалась настоящая, простая человеческая жалость — без лести и расчёта.
— Батюшки… — выдохнул он. — Да я-то думал, вы просто притворяетесь, от людей отбиваетесь… А оно вон как…
Он помолчал, собираясь с мыслями, потом начал говорить, глядя куда-то мимо меня, в свою тарелку:
— Меня-то, ваше сиятельство, всего месяц назад с Урала призвали. С металлургического завода «Загоръ-Сталь», что в Нижнем Тагиле. Приказ пришёл — явиться в столицу, назначен денщиком к княжичу Алексею Игоревичу. Я, честно, дух перехватил. Никогда со знатью дела не имел. Думал, будет барчонок капризный, бить будет за каждый промах…
Он взглянул на меня украдкой, будто проверяя, не обиделся ли я.
— А вы… вы тихий были. Словно в себе. Целыми днями в комнате сидели, в окно смотрели. Я готовил, убирал, покупки делал. А вы… даже имени моего, бывало, не слышали, когда я обращался. Как будто я воздух. Не то чтобы жестоко… Просто будто вас тут нет.
Его слова ложились в готовую картину. Алексей был не просто изгоем — он был призраком в собственном доме, а этот мальчишка с Урала стал его немым тюремщиком-наблюдателем.
— А что говорили другие? «Слуги?» —спросил я мягко, подливая чай в свою чашку. — Должны же были быть слухи.
Прохор смущённо покраснел, веснушки слились в одно розовое пятно.
— Ну… — начал он нехотя. — Говорили, что отношения у вас с князем-батюшкой, с Игорем Владимировичем… ну, очень сложные. Что после истории с тем мечом и со… с покойным княжичем Львом… князь вас на порог не пускает. Будто отрёкся. А вы… вы будто и не пытались. Смирились. В свете шепчутся, что вы… — Он запнулся, подбирая деликатные слова. — Что вы и правда виноваты, раз отец родной отвернулся.
Вот она, народная молва. Удобная, беспощадная и полностью укладывающаяся в версию подставки.
— Мне нужно домой, Прохор, — сказал я тихо, но твёрдо. — В родовую усадьбу. Может быть, стены, запахи… что-то вернёт. Или… хотя бы прояснит.
Прохор встрепенулся, его зелёные глаза загорелись смесью страха и готовности помочь.
— Так мы туда и съездим, ваше сиятельство! Только… — он поёрзал на табурете. — Я же вас туда ни разу не сопровождал. И вы сами ни разу не изволили… Я даже не знаю, пустят ли. Какие там порядки… Может, меня, простого денщика, и на порог-то не допустят.
Он выглядел потерянным. Солдат, заброшенный на чужую, непонятную ему войну светских условностей.
Я отодвинул тарелку и внимательно посмотрел на него. Он был всего на год-два старше этого тела, но прожил, казалось, другую жизнь — тяжёлую, честную, в труде и простоте.
— Послушай, Прохор, — начал я, намеренно опуская титул. — Нам с тобой, выходит, по-хорошему, полагаться не на кого. Ты с Урала, я… я из ниоткуда. Мы тут в этой квартире — как на необитаемом острове.
Он слушал, затаив дыхание, широко раскрыв глаза.
— Формально — я княжич, а ты денщик. От этого никуда. Но когда мы одни… Давай обойдёмся без церемоний. Не как господин и слуга, а… — Я сделал небольшую театральную паузу, позволяя идее созреть. — Как старший брат к младшему. По положению старший — я. По опыту жизни, думаю, ты. Будешь давать советы, если попрошу. Говорить прямо, если я несу чушь. А я… постараюсь не быть обузой.
Прохор замер. Сначала на его лице отразился шок, потом смятение, а затем — медленная, неловкая волна благодарности. Он даже губы разомкнул, словно хотел что-то сказать, но не нашёл слов. В его мире таких предложений не делали. Для него это было не снисхождение, а акт доверия. Почти безумие.
— Я… ваше си… Алексей Игоревич… — споткнулся он на обращении. — Я не знаю… Я просто готовить умею да полы мыть…
— Этого пока достаточно, — я позволил себе короткую, обнадёживающую ухмылку. — А насчёт усадьбы… Поедем сегодня. Самый худший вариант — нас выставят. Но это будет ответ. Иногда даже «нет» — это информация.
Прохор глубоко вздохнул, выпрямил плечи. В его позе появилась новая, чуть более уверенная осанка. Он кивнул, уже не как запуганный слуга, а как союзник, принявший странный, но важный вызов.
— Хорошо. Я… я подготовлю экипаж. Точнее, вызову наёмный. Наш-то на ремонте. И… постараюсь выглядеть презентабельно.
Он встал и принялся энергично собирать со стола посуду, его движения теперь были чёткими, целеустремлёнными. В его глазах, помимо жалости, появился огонёк ответственности. Он больше не просто обслуживал призрака. У него появилась миссия — помочь «старшему брату» вернуться домой.
А я, наблюдая за ним, мысленно добавлял новый пункт в свой план. Прохор был слабым звеном и одновременно — неожиданным козырем. Наивным, преданным и совершенно не замешанным в столичных интригах. Идеальный наблюдатель. И, возможно, единственный человек в этом мире, которому я мог позволить себе показать хоть тень той растерянности, что скрывалась за маской княжича.
Усадьба Загорских, Литейный проспект.
Экипаж, нанятый Прохором, был немногим лучше того, что разбился — такой же потёртый, с глухим гулом мотора. Он приземлился не на парадной площадке перед фасадом в стиле северного модерна, а у боковых ворот, ведущих в служебный двор. Видимо, такова была негласная инструкция для всего, что связано со мной — никакой помпы, минимум свидетелей.
Сам дом давил гранитным величием. Высокие окна с зеркальными стёклами отражали хмурое петербургское небо, а по краям кровли замерли каменные грифоны — символ рода, держащие в лапах щит с перекрещенными мечами. Но для меня это была не крепость, а чужая, холодная декорация.
Прохор, в своей лучшей — но всё равно простой — одежде, нервно поправил воротник и робко постучал в массивную дубовую дверь для прислуги. Нам открыл немолодой дворецкий с лицом, вырезанным из мореного дерева. Его взгляд скользнул по мне без тени удивления, лишь с лёгкой, профессиональной усталостью.
— Княжич Алексей. «Вас не ждали», —произнёс он ровным, лишённым интонаций голосом, отступая и пропуская нас в полумрак прихожей.
Запах дома ударил в нос — смесь старого воска для паркета, ладана из домовой часовни и лёгкой сырости, которую не мог победить ни один камин. И ещё под этим — тонкая, едва уловимая нотка чего-то горького, как полынь. Разочарования? Печали?
Я сделал шаг вперёд, на полированный до зеркального блеска пол, и в этот момент из глубины коридора, из-за тяжёлой портьеры, вырвалась молния в платье.
Это была девушка. Лет семнадцати, не больше. Высокая, тонкая, как тростинка, в простом, но дорогом платье цвета морской волны, которое подчеркивало бледность её кожи и огненные медные волосы, собранные в небрежный, но элегантный узел на затылке. Её лицо было поразительным — огромные, миндалевидные глаза цвета весенней листвы, сейчас широко раскрытые от неверия, тонкий прямой нос и упрямо поджатые, но дрожащие губы. Она была вылитой матерью — та же бледность, те же медные волосы.
— Лёша? — её голос сорвался на высокую, пронзительную ноту.
Она не шла — она летела, платье шелестело вокруг тонких лодыжек. И прежде, чем я успел что-либо сообразить или уклониться, она врезалась в меня, обвив руками мою шею с силой, несоразмерной её хрупкому виду.
— Братик! Лёшенька! — её крик был полон сдавленных рыданий, горячий, влажный. Она вжалась лицом мне в плечо, и я чувствовал, как дрожит всё её тело. — Ты вернулся! Я знала! Я знала, что ты не мог… что все эти гадости — ложь!
Она вцепилась в меня так, что перехватило дыхание. Во мне отозвалось что-то чужое, тёплое и ноющее. Рука сама потянулась обнять её, но замерла в воздухе.
И вдруг она сама оторвалась. Резко, будто обожглась. Отпрыгнула на шаг назад. Её прекрасное лицо исказилось. Слёзы текли по щекам ровными, блестящими дорожками, но в глазах уже пылал не восторг, а обида. Глубокая, старая, как сам мир.
— Нет! — выдохнула она, тряся головой, и медные пряди выбились из узла, обрамив её лицо огненным ореолом. — Ты плохой. Ты самый плохой брат на свете! Ты её… ты его бросил! Ты нас всех бросил! Ушёл в свою тоску и даже не взглянул! А я… а я тебя ждала! Каждый день у окна сидела! Любила тебя, верила в тебя, а ты… ты просто исчез!
