Я встал и посмотрел на портрет Брюса. Художник изобразил его с холодным, отстранённым взглядом учёного. Но сейчас, в этой тихой гармонии зала, этот взгляд казался мне исполненным глубокой иронии.

— Всё, что мы видим — это дверь, — заявил я. — Замок, который выглядит как музей. А ключ… — мой взгляд упал на «Единорог», на глобус, на витрину. — Ключ — в правильной последовательности.

Голованов ахнул. Его прибор наконец выдал слабую зелёную дугу на экране, когда он направил его не в воздух, а вдоль пола, от одной точки моей воображаемой решётки к другой.

— Боже правый. Ты прав. Это… это система пассивного сокрытия невероятной сложности. Она питается от магического фона самого города, от присутствия посетителей…

Прохор мрачно смотрел на массивные плиты пола.

— И как его открыть, этот замок? Все тут разломать?

— Нет, — я уже шёл к витрине с наградами. — Мы разгадаем эту шараду.

— Порядок, — сказал я. — Брюс был помешан на порядке, на символах, на строгой геометрии, значит, и ключ — геометрический.

Голованов смотрел на свой планшет, где он набросал схему зала.

— Три точки. Гаубица «Громобой» — символ силы, военной мощи. Глобус со звёздной картой — символ знания, масштаба. Портрет Петра в мундире Преображенского полка — символ воли, власти. Треугольник.

— Треугольник силы, знания и воли, — я кивнул. Именно так Брюс мог мыслить. — Но простого касания наверняка мало. Нужна энергия, немного и наверняка не доступная обычным магам.

Я подошёл к массивной гаубице «Громобой». Её чугунный ствол, украшенный литыми орнаментами, был холодным. Я не стал искать скрытые кнопки, вместо этого положил ладонь на дульный срез и закрыл глаза.

Вокруг меня спала энергия, вплетенная в самый камень башни. Нашел узел — тихую, спящую точку прямо под ладонью. Представил тончайшую иглу, касание булавкой и позволил крошечному импульсу собственного внимания, капле внешнего резонанса, стечь в эту точку.

Под пальцами металл едва дрогнул, издав звук, похожий на тихий звон далекого колокола.

— Первый узел, — выдохнул Голованов, глядя на скачущие показатели прибора.

Я двинулся к портрету Петра. Молодой царь-реформатор смотрел с холста властно и прямо. Коснулся рамы не всей ладонью, а кончиками пальцев, в точках, где золоченый орнамент образовывал сложный переплет — символ империи. Вложил туда краткий импульс энергии.

Рама под пальцами потеплела, краска на портрете словно на мгновение стала ярче, а взгляд царя — острее. Тихий шелест, будто переворачивается страница старого фолианта, пронесся по залу.

— Второй узел, — прошептал Прохор, сжимая свой арбалет.

Последней точкой был глобус. Я подошел к нему и положил обе руки на медные обручи меридианов — на ось мира, здесь нельзя было толкать. Впустил в себя холодную, безличную энергию, бесстрастное энергию движения планет и звёзд, которое Брюс вложил в этот предмет.

Внутри глобуса что-то щелкнуло. Звёзды на его поверхности, сделанные из серебряных вкраплений, слабо вспыхнули голубоватым светом.

Затем, прямо в центре зала, там, где сходились воображаемые линии нашего треугольника, каменный пол начал двигаться. Бесшумно, без скрежета, как будто плиты были не камнем, а тяжелым тёмным маслом. Они разъехались, образуя идеально круглый проем.

Из чёрной дыры пахнуло ледяным воздухом, запахом старого камня и пыли веков. Воздух вибрировал, наполненный тихим гулом, который ощущался кожей, а не ушами.

Я зажёг фонарь, луч света пробил тьму, выхватив из черноты первые ступени спиральной лестницы, высеченной в толще фундамента. Они уходили вниз, вглубь, туда, куда не ступала нога человека сотни лет.

— Боже, — произнес Голованов, и в его голосе звучал благоговейный страх и жадный восторг исследователя. — древний тайник.

— Идем, — сказал я, и моя нога опустилась на первую ступень.

Мы спускались по узкой спирали, наш свет скользил по отполированным временем и сыростью стенам. Шаги отдавались глухими эхами, поглощаемыми бездной внизу. Гул нарастал, превращаясь в едва слышное, но постоянное давление на барабанные перепонки. Будто огромный, спящий механизм тихо дышал в темноте. Лестница кончилась, мы вышли на ровную каменную платформу.

Я поднял фонарь выше, и луч света, пробивая толщу пыльного воздуха, очертил во тьме контуры грандиозного зала.

И в этот момент тишину взорвал высокочастотный звук — словно хрустальный звон. Он шёл отовсюду и ниоткуда сразу.

— Что это? — прошептал Прохор, вскидывая арбалет.

Свет моего фонаря выхватил из темноты у самого свода несколько пар холодных голубых точек. Они зажглись синхронно и начали плавное, бесшумное движение вниз, к нам.

— Голованов! — рявкнул я.

Учёный уже запустил свой прибор. Его лицо в призрачном свете экрана исказилось.

— Энергетические сигнатуры! Неживые, но... запрограммированные, точно — охранные сферы!

Первая «сфера» выплыла в луч света. Это был идеальный шар размером с человеческую голову, собранный из сложных полированных пластин тёмного металла. В его сердцевине горела голубая точка и он парил, нарушая гравитацию. Беззвучно, с убийственной точностью, сфера развернулась, и из её поверхности выдвинулся тонкий, похожий на стилет кристаллический шип, заряженный сгустком мерцающей энергии.

— В укрытие! За стеллажи! — скомандовал я, отпрыгивая в сторону.

Шип выстрелил, молния синего огня прошила воздух там, где я только что стоял, и ударила в каменную стену, оставив на ней оплавленный, дымящийся след.

Прохор, пригнувшись, дал ответный выстрел из арбалета. Болт со звоном отрикошетил от полированной поверхности сферы, не оставив и царапины. Сфера даже не дрогнула, лишь переориентировалась, нацеливаясь на него.

Голованов, прижавшись к массивному столу, лихорадочно что-то высчитывал на планшете.

— Их резонансная частота... Ищите слабое место, это же силовое поле!

Энергия пульсировала внутри сферы, стекая по внутренним каналам и создавая защитный барьер. Моё восприятие, настроенное на потоки, уловило ритм — крошечную задержку между импульсами в том месте, где сходились металлические пластины.

Ещё одна сфера выплыла из темноты, отрезая нам путь обратно к лестнице, нас зажимали.

Мой взгляд упал на ближайший стол, заваленный хрупкими на вид кристаллическими пластинами и медными шарами-проводниками. Всё здесь было частью единой, сбалансированной системы.

— Голованов! — закричал я, уворачиваясь от нового выстрела, который опалил штанину. — Система питается от фона города! Если создать локальный дисбаланс, перегрузить узел...

— Сумасшедшая идея! — отозвался он, но его пальцы уже летали по экрану. — Теоретически... если направить обратный импульс в точку приёма энергии... Но для этого нужно попасть в саму сферу, в момент между циклами подзарядки!

Это был шанс, я рванулся вперёд, к центру зала, к массивному агрегату с пульсирующим кварцевым сердцем. Сферы, словно почуяв угрозу главному узлу, устремились за мной, оставив на время Прохора и Голованова.

Я чувствовал на спине ледяное жало их прицелов. Добежав до агрегата, не стал его ломать. Вместо этого схватил со стола первый попавшийся медный шар-проводник и со всей силы швырнул его в стену за сферой, в то место, откуда, как я чувствовал, тянулся самый толстый, невидимый кабель энергии, питавший всю эту подземную систему.

Удар меди о камень был негромким, но последовавший за этим эффект — оглушительным.

Медь, чистый проводник, на миг замкнула поток энергии на себя. По залу пробежала судорога. Свет в колбах померк, а затем вспыхнул ослепительно. Сферы, зависшие в воздухе, вдруг затрепетали, их голубые ядра замигали, поля вокруг них поплыли, стали видимыми — мерцающей сеткой.

Я не стал ждать, подхватил с пола длинную металлическую линейку и, разбежавшись, метнул её, как копьё, в ближайшую сферу.

Острие линейки не должно было пробить броню, но оно прошло сквозь ослабевшее на долю секунды силовое поле и ударило точно в стык между двумя пластинами, в уязвимое место, где текли энергии.