— Посмотрите, — мой голос перекрыл гул двигателя. Я положил бумагу на складной столик между сиденьями.

Прохор, сидевший напротив, потянулся, его пальцы осторожно коснулись края листа. Голованов, уткнувшийся носом в какой-то прибор, оторвался от экрана. Его взгляд, за толстыми стеклами очков, мгновение скользнул по рисунку, затем впился в меня.

— Откуда? — спросил ученый, отбрасывая прядь седых волос со лба. Его тон был ровным, но в глубине глаз вспыхнул острый, холодный интерес охотника за знаниями.

— От прадеда, — сказал я, глядя в запотевшее стекло, за которым проплывали шпили. — От Александра Меншикова. В его архивах, среди бумаг о Брюсе, был этот знак. Сопроводительная записка гласила: «Те, кто прервал великую работу».

Голованов медленно снял очки, протер линзы краем плаща.

— Интересно. «Прервали работу» Якова Брюса в Сухаревой башне. Ваш прадед предполагал, что это была… конкурирующая организация? Не государственная, а наднациональная? Собственная, тайная академия?

— Возможно, — я откинулся на спинку кожаного сиденья. — Чтобы понять, кто теперь дышит нам в затылок, нужно начать с истоков. Я еду в Сухареву башню.

— Один? — Прохор выпрямился, его добродушное лицо стало резким. — Княжич, это безумие. Москва — не ваше поместье, чужой город со своими скрытыми опасностями.

— И агенты врага, — добавил Голованов, водружая очки на место. Его пальцы забарабанили по крышке прибора. — Если связь реальна, они наверняка следят за башней. Как музейные смотрители следят за экспонатом, который забыли выставить.

— Тогда мне нужна ваша поддержка, — сказал я. — И мозги, чтобы отличить ловушку Брюса от простой кирпичной кладки.

Прохор хмыкнул, доставая из-под сиденья компактный арбалет. Он молча осмотрел тетиву, кивнул сам себе.

Голованов вздохнул театрально, но в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки.

— Ладно, мое любопытство победило инстинкт самосохранения. Башня Брюса — это потенциальный концентратор, артефакт сам по себе, я должен это увидеть. Ваш прадед, — он бросил на меня взгляд, полный внезапной проницательности, — оставил удивительно точные подсказки.

Экипаж сделал плавный разворот, направляясь к окраине города. Я снова посмотрел в окно. Сначала это была просто точка — темный экипаж, летящий на одной высоте далеко позади, заходящий с нами в поворот. Потом вторая точка появилась справа, со стороны Водоотводного канала. Они держали дистанцию, маскируясь в потоке извозчиков и грузовых платформ.

— Прохор, — я не повернул головы, просто указал пальцем в окно за его спиной. — Черный «Ястреб», модификация прошлого года. Справа — серый «Грифон» с затемненными стеклами. Следи за перекрестком у Яузских ворот.

Прохор повернулся, прислонившись лбом к холодному стеклу, прищурился с задумчивым видом.

— Вижу, ведут себя слишком… синхронно, похоже хвост

Голованов постучал по прибору.

— Эфир чист, кроме общегородских каналов. Они либо молчат, либо пользуются квантовым зацеплением. Технология, до которой наша имперская наука только мечтает дотянуться.

Экипаж нашего извозчика, старенький, но верный «Беркут», внезапно вздрогнул. Мотор захрипел, ровный гул сменился прерывистым рычанием.

— Да что сегодня? — проворчал пилот, дергая рычаги. — Только что все было исправно!

— Их работа, — холодно констатировал Голованов, не отрываясь от перископа. — Дистанционный импульс, резонансный сбой в кристаллической решетке двигателя.

«Беркут» начал терять высоту, спускаясь к крышам трехэтажных домов Замоскворечья. Темный «Ястреб» и серый «Грифон» тоже снизились, сохраняя позицию.

— Пилот, — голос мой перекрыл тревожный вой сирены двигателя. — Сажай у церкви Климента.

Извозчик, бледный от страха, рванул штурвал на себя. Экипаж нырнул в узкий промежуток между колокольней и высоким амбаром, задев колесом флюгер. За нами раздался яростный рев моторов — преследователи рванули вдогонку.

Мы грубо приземлились на пустынной мощёной площадке перед красно-белым храмом. Я вытолкнул дверцу еще до полной остановки.

— Вон там, в переулок! — крикнул Прохор, выскакивая следом и хватая меня за рукав. Голованов вывалился, с другой стороны, прижимая к груди свой драгоценный чемоданчик.

Мы рванули в полутьму арки. За спиной раздался звук зависания на гравитационных пластинах, две тени от преследователей перекрыли выход с площади.

Мы бежали по гулкому, пахнущему сыростью и мочой переулку. Сердце билось в такт шагам. Шеврон на бумаге в моем кармане жёг кожу. Я придумал про находку в архиве Меншикова, но правда, память о вспышке света в кабинете Брюса, о серебряных масках и фразе: «Романовы кончились с Петром. Теперь Империя будет нашей» — эта правда давила внутри.

Нас загоняли как диких зверей на охоте. Нас вели прямиком к башне, где всё началось триста лет назад или где всё должно было закончиться сегодня.

Сухарева башня возвышалась перед нами массивным прямоугольником из красного кирпича. Солнце слепило в позолоте герба на шпиле. Мы вошли через тяжелые дубовые двери, пахнущие воском и старостью.

Зал встретил нас рядами чугунных пушек, стеклянными витринами с замшелыми мундирами и гигантскими, пожелтевшими картами на стенах. Тишину нарушал только мерный стук каблуков смотрителя в дальнем конце зала.

— Ну и что? — прошептал Прохор, нервно покручивая в руках свой мешочек с мхом. — Пушки, как пушки.

Голованов сразу же потянулся к ближайшему экспонату — небольшой мортире с гравировкой.

— Интересная работа. Сплав явно легирован серебром для стабилизации полевых резонансов. Но в целом… да, стандартная экспозиция.

Я стоял на месте, позволяя ощущениям накатывать волной. Воздух здесь был густым и спёртым. Я закрыл глаза на мгновение, отключив зрение, чтобы лучше ощущать потоки энергии.

— Прохор, — сказал я, не открывая глаз. — Пройди вдоль центрального ряда. От первой пушки до карты Польского похода.

Он послушно зашагал, его шаги отдавались глухим эхом. Я концентрировался на звуке. Эхо было ровным, пока он не миновал третью пушку — старинный «Единорог». Звук его шага на миг изменился, стал чуть выше, словно камень под полом там был иной плотности.

— Стой, вернись и на два шага назад.

Я открыл глаза и подошел, взгляд скользнул по залу. «Единорог», витрина с наградами эпохи Петра, портрет самого Брюса в золочёной раме, огромный глобус на медной подставке.

— Голованов, — позвал я. — Где стоит глобус?

— В центре, — сразу сказал он, поняв, к чему я клоню.

— А витрина с наградами?

— Ровно на оси «восток-запад», если смотреть от входа.

Моя рука сама потянулась, будто рисуя в воздухе невидимые линии. Пушка, портрет, глобус, витрина… Они стояли не просто так, образовывая узловые точки.

— Это решётка, — выдохнул я. — Вся расстановка — эта экспозиция, представляет собой схему.

Я подошёл к глобусу, положил ладонь на холодную медную дугу меридиана. Под пальцами металл едва вибрировал, отвечая на пропущенную через него энергию.

— Смотрите, — мой голос прозвучал четко, разрезая музейную тишину. Я обвел рукой зал. — Каждый предмет на своём месте не случайно. Пушка — источник энергии, портрет — точка сборки внимания, якорь системы. Глобус — командный центр, а витрина — балансир, который удерживает равновесие. Вместе они образуют идеальную, невидимую глазу гармонию. Именно эта гармония и скрывает то, что находится под нами.

— Маскирует что-то? — Голованов щёлкнул замком своего чемоданчика и достал сложный прибор с несколькими кристаллами, экран устройства оставался тёмным. — Мои датчики не фиксируют вообще никакой энергии.

— Потому что они смотрят на всплески, на волнения, — ответил я, отходя от глобуса и приближаясь к массивному каменному полу под ним. — А здесь — тишина. Абсолютная, выверенная тишина, как в сердце бури.

Я опустился на одно колено, провёл пальцами по стыку между каменными плитами, шов был безупречным.

—Брюса убили наверху в его кабинете. Рабочем кабинете, но вы ученые любите тишину подземелий.