Он отмахнулся от неё, как от назойливой мухи. Не его проблема.

И тут его телефон, который он держал в руке, завибрировал. Со Дан. Он посмотрел на имя на экране, и что-то ёкнуло у него в груди, больнее, чем от удара о руль.

— Алло? — его голос прозвучал хрипло.

— Где вы?! — её голос был сдавленным, почти истеричным, заглушал шум дождя и гудки машин на её конце провода. — Я видела в сводке новостей… номер вашей машины… это же ваш район! Вы там? Вы целы?

Он закрыл глаза. Онаузнала. И она не просто узнала — оназвонила. Голос её дрожал.

— Я на месте. Всё в порядке. Незначительные повреждения.

— Где именно? Я… я еду. Скажите адрес.

— Не нужно, — автоматически возразил он. — Здесь полиция, медики. Всё под контролем.

— Хе-Джун, ради всего святого, СКАЖИТЕ АДРЕС! — она крикнула в трубку, и в этом крике было столько первобытного страха, что все его логические доводы рассыпались в прах.

Он прошептал координаты. Она бросила трубку.

Следующие двадцать минут были самыми долгими в его жизни. Дождь усиливался. Его отправили в машину скорой, но он отказался ехать, отговорившись лёгкими повреждениями. Он стоял под навесом заправки напротив, завернувшись в алюминиевое покрывало, которое дал парамедик, и смотрел на дорогу. Каждая подъезжающая машина заставляла сердце биться чаще.«Это иррационально. Ей незачем быть здесь. Это неэффективно». Но он ждал.

И вот он увидел её. Старую, потрёпанную Hyundai, которая резко притормозила на обочине. Дверь распахнулась, и она выскочила, даже не захлопнув её. Без зонта. Под проливным дождём. Она была в домашних джинсах и простой футболке, волосы мгновенно промокли и прилипли к лицу. Она металась по обочине, её взгляд дико скользил по разбитой машине, по толпе, по скорым.

И в этот момент он понял. Понял всё. Это не было профессиональной заботой сотрудника. Это был чистый, неконтролируемый ужас человека, который боитсяпотерять. Его. Потерятьего.

Он вышел из-под навеса. Дождь тут же обрушился на него, но он не чувствовал холода.

— Со Дан, — позвал он негромко.

Она обернулась. Увидела его — мокрого, в алюминиевом покрывале, с запёкшейся кровью на виске. Её лицо исказилось. Не плачем. Облегчением, смешанным с новой волной страха. Она ринулась к нему через лужи, не замечая ничего.

— Вы… вы идиот! — выдохнула она, уже в двух шагах от него, осматривая его с ног до головы дрожащим взглядом. — Я думала… я видела машину на экране… она вся…

Он не дал ей договорить. Всё, что он строил годами — стены, протоколы, дистанцию — рухнуло в одно мгновение. Логика молчала. Говорило только тело, в котором всё кричало от потребности прикоснуться, убедиться, что оназдесь, что онаживаибоится за него.

Он шагнул вперёд, перекрыв оставшееся между ними расстояние, и схватил её. Не обнял. Схватил. Сильно, почти грубо, втянул её в себя, прижал к своей груди так, что она ахнула. Его руки сомкнулись на её спине, прижимая её мокрое, дрожащее тело к своему. Он вжался лицом в её мокрые волосы, вдыхая запах дождя, шампуня и её чистый, животный запах страха.

Она замерла на секунду, потом её руки медленно обвили его талию, вцепились в мокрую ткань его рубашки под покрывалом.

— Вы целы? — прошептала она ему в грудь.

— Да, — он прошептал в ответ, и его голос сломался. — Теперь — да.

Они стояли так посреди дождя, посреди хаоса аварии, не замечая ничего. Для него в этот момент мир состоял из двух точек: боль от рёбер и тепло её тела, впитывающее эту боль, делающее её ничтожной.

Он отодвинулся ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. Капли дождя стекали по её щекам, смешиваясь со слезами? Он не был уверен. Его рука сама поднялась, и он большим пальцем стёр мокроту с её щеки.

— Ты примчалась, — констатировал он, не как упрёк, а как открытие величайшей важности.

— Ты позвал, — просто сказала она.

В этих словах не было никакого подтекста. Была голая правда. Он позвал — она приехала. Это был новый, не прописанный ни в одном контракте, протокол. Их протокол.

Парамедик прервал этот момент, вежливо кашлянув.

— Сэр, нам всё-таки нужно вас обработать и сделать рентген.

Хе-Джун кивнул, не отпуская её. Он держал её за руку, когда его усаживали в машину скорой для перевязки. Она стояла рядом, молча, и её пальцы были холодными и цепкими в его руке.

Позже, когда все формальности были улажены и он вышел от врача с аккуратным швом на лбу и рекомендацией покоя, она ждала его в приёмной. Сидела на пластиковом стуле, всё ещё мокрая, ссутулившись.

— Отвезу тебя домой, — сказал он.

— Ты не в состоянии вести.

— У меня есть водитель. Он уже ждёт.

В машине они молчали. Она смотрела в окно, он — на её профиль. В тишине роскошного салона отдавался каждый удар его сердца. Он анализировал произошедшее. Данные были неопровержимы.

Её реакция была немедленной и эмоциональной, выходящей за рамки служебных обязанностей.

Его собственная реакция (объятие, потеря самоконтроля) была столь же иррациональной и сильной.

Физический контакт привёл не к удовлетворению, а к усилению потребности в близости и безопасности данного субъекта (её).

Мысль о её возможном расстройстве причиняла боль большую, чем физические травмы.

Вывод:Субъект Со Дан перешёл из категории «ценный актив/проблема» в категорию «ключевая переменная, определяющая эмоциональное и физическое состояние оператора (Хе-Джуна)». Проще говоря: его благополучие стало зависимым от её благополучия и присутствия. А это, как он ни крутил определение, и была любовь. В самой своей примитивной, животной форме — страх потери, потребность в близости, готовность отбросить все правила.

Он любил её. Он, Хе-Джун, любил. Не «ценил», не «уважал», не «хотел сохранить». Любил. И это было страшно. И неизбежно. И… правильно.

Машина остановилась у её дома.

— Спасибо, — тихо сказала она, не глядя на него.

— Дан, — он остановил её, когда она уже взялась за ручку. — Твои… чувства. Ко мне. Они изменились? После сегодняшнего?

Она обернулась. В её глазах была усталость, растерянность и что-то ещё, глубоко спрятанное.

— Не задавай глупых вопросов, — прошептала она. — Просто… выздоравливай. И не попадай больше в аварии. Пожалуйста.

Она вышла и скрылась в подъезде.

Хе-Джун остался в машине, глядя на тёмные окна. Боль от рёбер была ничто по сравнению с новой, острой болью в груди. Болью осознания. И надежды.

Теперь он знал. Знал, что чувствует. Знал, что и она чувствуетчто-то— страх, заботу, связь. Этого было мало. Капелька в пустыне. Но этой капельки было достаточно, чтобы начать идти.

На следующее утро он пришёл в офис с новым планом. Не план «удержания актива». План «завоевания сердца». И первым пунктом в нём было: заставить её увидеть в нём не босса, не чурбана, а мужчину. Того самого мужчину, который чуть не разбился, но выжил — и теперь точно знал, ради чего.

Офис «Группы Ю-Сан» в понедельник утром гудел, как улей. Но для Хе-Джуна весь этот шум свёлся к одному ожиданию. Он сидел за своим столом, пальцы нервно барабанили по столешнице. Шов на лбу под тональным кремом пульсировал едва заметной болью — напоминание о пятничном дожде, о её мокрых волосах и о том, как её тело дрожало в его объятиях.«Она что-то чувствует. Должна».

Дверь в секретариат открылась. Его спина выпрямилась сама собой. Вошла она.

Со Дан выглядела… безупречно. И абсолютно недосягаемо. Тёмно-синий деловой костюм, собранные в тугой узел волосы, лицо — маска профессиональной вежливости. Ни тени вчерашней паники, ни намёка на ту уязвимость, что была под дождём. Она прошла к своему столу, не глядя в сторону его кабинета, и начала обычный утренний ритуал: включение компьютера, проверка почты.

Хе-Джун наблюдал за ней через стеклянную стену. Вчерашняя капелька надежды стала закипать, превращаясь в раздражение.Она делает вид, что ничего не было. Стирает это. Он не позволит.