Она обошла стойку и встала перед ним, заглядывая в глаза.

— Я этого не допущу. Ни для себя. Ни для нас. Любовь — это не порок. И я не собираюсь вести себя так, будто совершила преступление.

На следующий день, когда совет директоров собрался на заседание, Со Дан вошла в здание компании «Волтан» не через служебный вход, а через парадную дверь. На ней был простой, но элегантный темно-синий костюм, а волосы она собрала в строгий пучок. Она шла по коридору, где когда-то была невидимой, и чувствовала на себе сотни взглядов: любопытных, осуждающих, злорадствующих.

Охранник попытался остановить её у дверей зала заседаний.

— У меня нет пропуска, — сказала она твёрдо. — Но у меня есть право быть услышанной. Сообщите, что здесь находится Со Дан.

Хе-Джун, сидевший во главе стола под градом обвинений, увидел, как дверь открылась, и его сердце сжалось. Он вскочил на ноги.

— Что происходит? Дан, уходи…

Но она уже вошла в зал. Все присутствующие замолчали, удивлённо глядя на эту хрупкую, но невероятно спокойную женщину, которая нарушила их священный ритуал.

— Господа, — её голос, тихий, но отточенный годами работы в этой же комнате, прозвучал неожиданно громко. — Вы обсуждаете мою личную жизнь и профессиональные качества господина Кима. Я считаю, что имею право дать свои показания.

Председатель совета директоров, седой мужчина с проницательным взглядом, посмотрел на неё с явным раздражением.

— Мисс Со, это внутреннее собрание…

— Моя десятилетняя работа в этой компании даёт мне право быть услышанной, — перебила она. — Я не прошу места за столом. Мне нужно всего пять минут вашего времени.

Хе-Джун хотел остановить её, но увидел в её глазах ту самую решимость, которая когда-то заставила его видеть в ней не просто сотрудника, а личность. Он медленно опустился на своё место.

Она сделала шаг вперёд, обводя взглядом всех присутствующих мужчин.

— Вы говорите о нарушении корпоративной этики. Давайте обратимся к фактам. Наши отношения с господином Кимом начались после того, как я официально завершила все свои рабочие обязанности. Вы можете запросить записи с камер наблюдения и журналы рабочих встреч. И вы не найдёте ни одного компрометирующего эпизода, который произошёл бы, пока я работала в компании. Наша личная жизнь началась за пределами этого здания, там, где заканчивается профессиональная.

Она остановилась, давая своим словам время осесть.

— Господин Ким Хе-Джун за десять лет вывел «Волтан» из кризиса и сделал её лидером рынка. Его профессиональные достижения неоспоримы. И эти достижения не должны быть поставлены под сомнение из-за того, с кем он проводит время после работы. Вы обсуждаете не корпоративную стратегию, а сплетни. И, пытаясь разобраться в них, вы не поднимаете вопросы этики, а роняете достоинство компании.

В зале повисла напряжённая тишина. Кто-то кашлянул, пытаясь скрыть неловкость.

— Ваши… отношения создают негативный информационный фон, — пробормотал один из директоров.

— А ваша готовность избавиться от своего самого эффективного лидера из-за этого информационного фона создаёт куда больший риск для акционеров, — резко ответила она. — Моя личная жизнь — это моя личная территория. Так же, как и его. Граница между работой и домом нами не была нарушена. Уважайте эту границу.

Она закончила свою речь и стояла посреди огромного зала, прямая и непоколебимая. Она не просила милостей. Она утверждала свою позицию. Не как жертва, а как равный партнёр.

Председатель посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на Хе-Джуна, в глазах которого читалась не ярость, а глубокая гордость.

— Вы закончили, мисс Со?

— Да. Благодарю за внимание.

Она развернулась и вышла так же спокойно, как и вошла. За дверью она прислонилась к стене, чувствуя, как её тело дрожит от напряжения. Но внутри неё горело чистое, холодное пламя уверенности.

В зале заседаний голосование по вопросу недоверия Хе-Джуну провалилось. Не потому, что все были убеждены в её правоте. А потому, что она показала им их мелочность и ограниченность. И потому, что после её ухода Хе-Джун сказал всего одну фразу, глядя каждому в глаза:

— Следующий, кто осмелится произнести её имя в этом контексте, покинет компанию вместе со мной. Вопрос закрыт.

Шесть месяцев — это достаточно, чтобы шрам затянулся, а скандал превратился в старую, пыльную газетную вырезку. Достаточно, чтобы выработались новые ритмы.

Хе-Джун покидал офис в шесть. Ровно. Без угрызений совести. Первое время совет директоров смотрел на это как на временное помешательство, но когда квартальные отчеты продолжили расти, а сам директор стал на удивление менее резок на совещаниях, все решили не искушать судьбу. На его столе теперь стояла не холодная скульптура, а кривая глиняная кружка, сделанная руками отца Со Дан, и рамка с фото: она, засыпанная конфетти на открытии своей второй кофейни, смеется, запрокинув голову.

«Тихий час» стал небольшим, но процветающим местом. А Со Дан теперь не только бариста и владелица, но и востребованный консультант по эффективности. Ее бронировали за месяцы. «Если она смогла десять лет управлять хаосом по имени Ким Хе-Джун, она сможет навести порядок где угодно», — шутили клиенты.

Суббота. Деревня. Дом ее отца тонул в запахах поздней весны: влажная земля после дождя, дымок из трубы и густой, пряный ароматтвенджана, томящегося на плите.

Со Дан стояла у раковины, мыла посуду. За спиной слышались приглушенные голоса и стук молотка.

— Не так, сынок, не так! Держи ровнее! — раздавался неторопливый голос отца.

— Сэр, я держу максимально ровно, насколько это возможно для человека, чья основная специализация — слияния и поглощения, — послышался сухой, но теплый ответ Хе-Джуна.

Она улыбнулась, глядя в окно. Он, в простых тренировочных штанах и старой футболке, с абсолютно серьезным видом ассистировал ее отцу в починке садовой скамейки. Картина была настолько сюрреалистичной и настолько прекрасной, что у нее сжалось сердце.

Позже, когда солнце село и отец отправился спать, они остались на веранде, укутавшись в один большой, шерстяной плед. Тишина была не пустой, а наполненной смыслом: треск поленьев в печи, далекий лай собаки, их синхронное дыхание.

— Он тебя обожает, — тихо сказала Дан, прижимаясь к его плечу. — Говорит, у тебя «золотые руки, хоть и вырос в городе, как поганка».

— Это высшая похвала, — Хе-Джун рассеянно нарисовал пальцем кружок на ее ладони. — Твой отец — единственный человек, кто может заставить меня чувствовать себя неумелым подростком. И это… приятно.

Она подняла глаза на него.

— Приятно?

— Да. Потому что он не ждет от меня гениальности или решений. Он просто учит чинить скамейку. Это освобождает.

Он повернулся к ней, его лицо в полумраке было серьезным.

— Я иногда просыпаюсь ночью и думаю о том дне в зале заседаний. Как ты вошла. Как ты говорила. Ты спасла нас. Не меня.Нас.

— Мы спасли себя, — поправила она. — Ты не сбежал. Ты остался стоять там, позволив мне говорить. Это было смело.

— Это было единственно возможное. Я научился кое-чему за эти месяцы.

— Чему? — она приподняла бровь.

— Тому, что самая большая сила — не в контроле, а в доверии. Довериться тебе было лучшим решением в моей жизни.

Он наклонился и поцеловал ее. Медленно, сладко, без спешки. Поцелуй был похож на их теперешнюю жизнь — глубокий, уверенный, полный безмятежного понимания.

— Пойдем внутрь, — прошептала она, касаясь его губами. — Становится прохладно.

В ее старой комнате пахло сосной, лавандой и легкой пылью. Он закрыл дверь, и мир сжался до размеров этой маленькой вселенной. Они раздевались не спеша, помогая друг другу. Действия были ритуалом: он снял с нее кардиган, помог высвободить руки, потом склонился, чтобы поцеловать место у локтевого сгиба, где бился пульс. Она расстегивала пуговицы на его рубашке, ладонями ощущая знакомый жар его кожи, рельеф мышц, шрам на ребре — тихую отметину их общей истории.