— Это секрет, — он сделал вид, что поправляет несуществующую пылинку на рукаве, но она видела, как довольны уголки его губ. — Ты сказала «ветка цветущей вишни». Я принёс ветку цветущей вишни. Условия выполнены?

Она подняла на него глаза. Он стоял перед ней, этот могущественный, сложный человек, и ждал её оценки, как школьник. И в этот момент она поняла, что больше не боится. Не боится его власти, его денег, его прошлого. Она видела просто мужчину, который старается. И это было бесконечно трогательно.

— Условия выполнены блестяще, — сказала она, и её голос дрогнул. — Но ты знаешь, что она завянет через пару дней?

— Знаю, — кивнул он. — Но я буду приносить новую. Каждую неделю. Пока на улицах не зацветут настоящие деревья. А потом… потом мы будем смотреть на них вместе.

Это было его новое «предложение». Не навсегда. Не контракт. А серия недель. Серия маленьких обещаний. Она поставила коробку на стойку рядом с кассовым аппаратом, где ветка выглядела как самый драгоценный и нелепый экспонат.

— Она прекрасна. Спасибо.

— Рад, что тебе нравится. — Он помолчал. — А насчёт кофе и отчёта о встрече… Могу я получить свой кофе сейчас? Встреча прошла успешно. Контракт подписан. А галстук… — он коснулся шелка у своего горла, — галстук я надел, потому что он напоминает мне о том, что ты видела во мне что-то человеческое даже тогда, когда я сам этого не видел.

Она молча повернулась к кофемашине. Сварила ему эспрессо, но не тот, «идеальный», а тот, который готовила для гостей кофейни — с щепоткой корицы, которую он, как она заметила, не выносил раньше. Поставила чашку перед ним. Вызов.

Он посмотрел на коричневую пыльцу на пенке, потом на неё. Поднял чашку, отпил. Не поморщился.

— Интересный вкус. Неожиданный.

— Меняешь мнение о корице? — спросила она, опираясь локтями о стойку.

— Меняю мнение о многом, — ответил он, делая ещё один глоток. — Например, о том, что рабочий день должен заканчиваться в семь. Моя заканчивается сейчас. И у меня нет планов на вечер. Кроме одного. Если, конечно, у владелицы этой кофейни не найдётся для меня работы.

Она рассмеялась. Звонко, по-настоящему. Профессор открыл один глаз, удивлённый.

— Работа найдётся всегда. Можешь вытереть пыль с верхних полок. Ты высокий.

— Считай, что уже нанят, — он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула и закатал рукава. — С чего начнём, босс?

Они провели так час. Он вытирал пыль, она расставляла книги. Иногда их руки встречались на одной полке, и он задерживал прикосновение на секунду дольше, чем нужно. Иногда она ловила его взгляд, полный тихого, сосредоточенного обожания, и отводила глаза, чувствуя, как теплеет внутри.

Это было просто. И сложно. Просто — потому что не нужно было думать о графиках и контрактах. Сложно — потому что каждое слово, каждый жест теперь имел новый, личный вес. Они были как два сапёра на минном поле своего общего прошлого, осторожно прокладывая новые тропинки.

Когда кофейня опустела и они закрывались, он помог ей вынести мусор.

— Итак, — сказал он, когда они остались одни в полумраке зала, освещённого только светом вывески. — Я выполнил два условия. Принёс ветку. Помыл полки. Что полагается в качестве премии?

— Чашка бесплатного кофе уже была, — парировала она, надевая пальто.

— Я думал о чём-то менее съедобном, — он осторожно прикоснулся к её волосам, снимая невидимую соринку. — Например, о прогулке. До твоего дома. Без лимузина.

Она посмотрела на него, потом на ветку вишни на стойке, которая казалась маяком в этом уютном, книжном мире.

— Хорошо, — согласилась она. — Но только если по пути ты расскажешь, какна самом делепрошла встреча. Без глянца.

Он улыбнулся, и это была не та редкая, кривая улыбка бизнесмена, а лёгкая, открытая улыбка человека, которому есть что рассказать.

— Они пытались надавить на пункт о штрафных санкциях. Я чуть не сорвался. Но потом… потом я представил, как ты закатываешь глаза, если я провалю сделку из-за своего характера. И нашёл компромисс. Спасибо, кстати.

Они вышли на улицу. Февральский ветер был колючим, но она не чувствовала холода. Его рука нашла её руку, и их пальцы сплелись. Её рукавица, его кожаная перчатка — барьер, который они пока не решались убрать. Но и этого было достаточно.

Они шли медленно, разговаривая о пустяках. О том, что кот сегодня утром разбил кружку. О том, как её сестра Мин Ён собирается на свидание вслепую и паникует. О том, что его новый секретарь наконец-то запомнил, как он пьёт кофе.

У её подъезда он остановился.

— Я могу… позвонить тебе завтра? — спросил он. Не «я позвоню». А «могу ли я?»

— Можешь, — кивнула она. — Но не до девяти утра. Я буду спать.

— Условие принято, — он поднёс её руку в рукавице к своим губам и поцеловал ткань над костяшками пальцев. Жест был старомодным и невероятно искренним. — Спокойной ночи, Со Дан.

— Спокойной ночи, Хе-Джун.

Она поднялась к себе, не оборачиваясь. Но знала, что он стоит и смотрит ей вслед, пока свет в её окне не зажёгся. Только тогда он развернулся и ушёл своей дорогой.

Дома, перед сном, она поставила ветку вишни в вазу с водой и поставила на тумбочку у кровати. Один бутон за ночь раскрылся полностью. Нежный, розовый, невероятный в своей хрупкой стойкости.

Она ложилась спать, глядя на него, и думала, что, возможно, любовь — это и есть такая вот ветка вишни в феврале. Кажется невозможной. Требует невероятных усилий, чтобы просто быть. Но если кто-то нашёл в себе смелость её принести… самое меньшее, что можно сделать — это поставить в воду и дать шанс расцвести.

Засыпая, она улыбалась. Завтра он позвонит. И, возможно, принесёт новую ветку. И они снова будут вместе протирать пыль с полок и говорить о всякой ерунде. И потихоньку, шаг за шагом, учиться быть просто «мы». Без титулов. Без офиса. Без прошлого. Только с этим хрупким, распускающимся настоящим.

А это, как оказалось, было самой сложной и самой желанной работой в её жизни.

Утром разразился скандал, как гнойник, прорвавший тонкий слой приличий. На первой полосе жёлтого издания красовалась их фотография. Снятая скрытой камерой, она была неловкой и интимной: он прижимал её к себе, его рука лежала на её щеке, а её лицо, обращённое к нему, выражало беззащитность и уязвимость. Заголовок статьи бил наотмашь: «Генеральный директор „Волтан“ и его бывшая секретарша: роман на рабочем месте или расчёт?»

Волна негодования была мгновенной и грязной. В обществе начали обсуждать «злоупотребление служебным положением», «разложение корпоративной этики» и «кумовство». Старшее поколение совета директоров, которое всегда относилось к Хе-Джуну с подозрением, наконец-то получило долгожданный повод для атаки.

Он ворвался в её кофейню «Тихий час» посреди утра. Его лицо было каменным, как гранит.

— Упакуй самые необходимые вещи. Немедленно. Я отправляю тебя и твоего отца на остров Чеджу, пока ситуация не успокоится.

Она медленно и тщательно вытирала бокал.

— Ничего не успокоится. И я никуда не поеду.

— Дан, они тебя растерзают! — он ударил кулаком по стойке, заставив чашки зазвенеть. — Они уже готовят голосование о моём смещении. Им нужна жертва. И этой жертвой станешь ты, если мы не исчезнем.

— «Исчезнем»? — она поставила бокал на стойку и посмотрела на него. В её глазах не было страха, только усталая, кристально чистая ясность. — Прятаться? Бежать? Или ты сам планируешь уйти?

— Если это единственный способ защитить тебя — да. Без колебаний.

Он произнёс это спокойно, как будто констатировал факт. В этот момент она поняла, насколько глубоки его чувства и насколько серьёзную ошибку он вот-вот совершит.

— Нет, — тихо сказала она. — Ты никуда не уйдёшь. И мы не будем прятаться.

— Ты не представляешь, с чем столкнулась…

— Я понимаю гораздо лучше тебя! — её голос эхом разнёсся по пустой кофейне. — Я десять лет была тенью. Невидимой, безупречной функцией. А теперь, когда я наконец обрела свою жизнь, свою любовь, ты хочешь снова загнать меня в тень? Сделать моей виной своё падение?