Хе-Джун медленно перевёл взгляд со шкафа на неё. Его бровь поползла вверх.

— Ты предлагаешь мне… спрятаться. В шкафу.

— Да! Папа… он не должен знать. Он будет волноваться, задавать вопросы, я не смогу… Пожалуйста. Ненадолго. Он поспит пару часов и уедет.

Он смотрел на её испуганные, широко раскрытые глаза. Эта женщина, которая час назад без колебаний била монтировкой по вооружённому психопату, сейчас дрожала от перспективы объясняться с отцом. Это было так… по-человечески. Смешно и трогательно одновременно.

Он тяжело вздохнул (и тут же скривился от боли в плече) и направился к шкафу.

— Ладно, — процедил он, отодвигая вешалки с её платьями, которые пахли ей. — Но учти, условия моего контракта на «новые отношения» явно не включают пункт о сидении в шкафу. Я требую компенсацию.

Она чуть не рассмеялась сквозь панику, захлопнула дверцу, оставив щель. «Что я делаю? — думал Хе-Джун, уткнувшись лицом в её пушистый свитер. — Генеральный директор. С переломом. Сидит в шкафу. Пахнет лавандой и ей. Это абсолютный крах карьеры и достоинства».

Через час приехал отец. Со Дан суетилась, варила ему успокоительный чай, укладывала спать на диван. Со Чжэ Хо действительно был взволнован, но, увидев дочь целой и невредимой, быстро успокоился и, устав с дороги, почти моментально заснул под бормотание телевизора.

Когда в комнате послышалось ровное, тяжёлое дыхание, Со Дан на цыпочках подкралась к шкафу.

— Всё чисто, — прошептала она. — Выходи. Тихо.

Он вылез, скривясь от одеревеневших мышц и боли в плече. В полумраке прихожей они стояли друг против друга — она в пижаме, он — в помятой футболке и с нелепой белой повязкой.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Не за что. Опыт, достойный включения в моё бизнес-резюме. «Высокий стрессоустойчивость, включая работу в стеснённых условиях с преобладанием запаха нафталина», — он понизил голос до шепота, и в нём зазвучала знакомая, насмешливая нотка. — Но полагаю, за такие экстремальные условия испытаний полагается бонус.

— Какой ещё бонус? — насторожилась она.

— Моральная компенсация, — он склонился к ней, и его зелёные глаза в темноте блестели. — Меня чуть не задушило пальто. Я терпел запах нафталина. Я слышал, как твой отец храпит. Я думаю, я заслужил… поцелуй. В щеку. Как школьник, которого прячут от строгого папы.

Она смотрела на него, не веря своим ушам.Хе-Джун. Требует поцелуй в щеку. Как капризный ребёнок. Это было настолько абсурдно, настолько не вписывалось в образ холодного титана, что у неё внутри что-то перевернулось. Это было не про власть. Это было про… шалость. Про игру. Про что-то лёгкое и смешное, чего между ними никогда не было.

Она покраснела. К счастью, в темноте это было не видно.

— Ты с ума сошел, — прошептала она.

— Вероятно. Но мои условия остаются в силе. Иначе я сейчас громко чихну. От нафталина.

Она фыркнула, зажав рот рукой. Потом, бросив взгляд на спящего отца, быстро, словно обжигаясь, поднялась на цыпочки и прикоснулась губами к его щеке. К его коже, шершавой от усталости и недавней боли, но невероятно тёплой.

Он замер. Шутливый тон испарился. Её прикосновение, нежное, стремительное, как полёт мотылька, обожгло его сильнее, чем удар монтировки.

— Спасибо, — тихо сказал он, и голос его вдруг стал серьёзным, глухим. — Теперь… думаю, мне пора. Пока я не начал требовать чего-то большего.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Провела его к двери. Он вышел в прохладную ночь, оставив её стоять в прихожей с пальцами, прижатыми к губам, которые только что коснулись его щеки.

На улице, прислонившись к стене подъезда, Хе-Джун прикрыл глаза. Боль от ключицы была ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Ревность к спящему отцу? Абсурд. Желание вернуться и увести её с собой, несмотря ни на что? Иррационально. И этот поцелуй… этот дурацкий, выпрошенный поцелуй в щеку…

Он понимал. Понимал отлично. Это была не игра. Это был крик его собственной души, запертой в железной клетке логики, о простых, глупых, человеческих вещах. О праве на нежность. На смех. На тайну. На то, чтобы прятаться в шкафу и получать за это награду в виде прикосновения любимой женщины.

«Любимой». Слово уже не пугало. Оно просто было. Как факт. Как его сломанная кость.

Он посмотрел на тёмное окно её квартиры. Там спал её отец. Там была её жизнь. И ему нужно было найти в себе смелость не вломиться в эту жизнь с деловым предложением, а… постучаться. И попроситься внутр. Даже если придётся снова сидеть в шкафу. Потому что там, внутри, было то единственное, что имело для него смысл.

Он поправил неудобную повязку и медленно зашагал по ночной улице, чувствуя, как на душе становится и больно, и невероятно светло. Он шёл не в свою пустую крепость. Он шёлотнеё. И впервые это движение вперёд было не бегством к новым целям. Это был шаг навстречу чему-то настоящему. Даже если этот путь начинался с тёмного шкафа и дурацкого поцелуя в щеку.

Через месяц. Вечер. Кофейня «Тихий час»

Со Дан раскладывает новые книги по полкам. Над дверью звенят колокольчики. Входит мужчина в дорогом пальто, который явно выбивается из общего фона. Профессор, кот, презрительно фыркает с полки.

Хе-Джун подходит к стойке, где она вытирает бокалы.

— Мне нужен совет, — говорит он без предисловий.

— По какому вопросу? — она поднимает на него глаза, и в уголках губ играет улыбка.

— По вопросу ухаживания за женщиной, которая теперь работает в кофейне и принципиально отказывается от моих попыток купить для неё отдельный книжный магазин. Говорит, что это «неравные условия».

— Умная женщина, — соглашается Со Дан, ставя перед ним чашку. — Чай. Ромашковый. Успокаивает нервы. А совет такой: начни с малого. Принеси ей не орхидею из Швейцарии, а… ветку цветущей вишни. Если найдёшь в это время года.

— Задача принята, — он делает глоток чая и морщится. — А… кофе?

— Кофе ты получишь, когда расскажешь, как прошла встреча с японскими инвесторами. И почему на тебе галстук, который я тебе дарила на день рождения три года назад.

Он смотрит на неё, и в его зелёных глазах, таких серьёзных и таких живых, отражаются огни кофейни и её улыбка.

— Это, — говорит он, поправляя галстук, — уже совсем другая история. И она только начинается.

Найти цветущую вишню в Сеуле в конце февраля было задачей уровня миссии невыполнимой. Но Хе-Джун не был бы собой, если бы не попытался. Он задействовал не связи (это было бы слишком просто и пахло бы старыми методами), а логику. Оранжерея. Ботанический сад. Частные коллекции. Через два дня, после серии вежливых, но настойчивых переговоров и пожертвования в фонд сада, у него в руках была небольшая, хрупкая веточка с нежными розоватыми бутонами, помещённая в специальный футляр с увлажнением.

Он пришёл в «Тихий час» не в час пик. Она стояла на стремянке, пытаясь водрузить на верхнюю полку тяжёлый фолиант по истории искусства. Профессор внизу наблюдал с явным неодобрением.

— Позвольте, — раздался его голос у неё за спиной.

Со Дан вздрогнула, чуть не уронив книгу. Он уже был рядом, его руки обхватили её талию, чтобы помочь ей слезть, а потом легко взяли том из её рук и поставили на нужное место.

— Спасибо, — сказала она, спускаясь, чувствуя, как подступает жар к щекам от неожиданности и от его прикосновений, которые всё ещё были событием.

— Не за что, — ответил он, и тогда она заметила длинную, узкую коробку в его руке.

— Что это?

— Домашнее задание, — сказал он, протягивая ей коробку. — Точнее, попытка его выполнения.

Она открыла крышку. Внутри на мягкой подложке лежала та самая ветка. Бутоны были закрыты, но один уже лопнул, показывая край бархатистого лепестка. От неё пахло весной, хрупкостью и чудом.

— Боже, — прошептала она, касаясь пальцем одного из бутонов. — Ты нашёл… Как?