Он смотрел на неё, и в его глазах была та самая, незнакомая уязвимость, смешанная с железной решимостью. Он рисковал всем на одну ставку. Играл ва-банк.

— И о чём мы будем «говорить»? — её голос дрогнул.

— Обо всём. И ни о чём. Я хочу знать, какое мороженое ты любила в детстве. Что напугало тебя больше всего. О чём ты мечтаешь, когда смотришь в окно в парке. Я хочу знать тебя. Не ту, что работала на меня. Тебя.

Его слова, простые и немыслимые, обрушились на неё. Никто никогда не спрашивал её об этом. Никто. Даже отец, поглощённый своим горем, даже сестра, жившая своей жизнью.

— Это… — она сглотнула ком в горле. — Это несправедливо.

— Что?

— Быть таким… после всего. Быть человечным. Сейчас. Когда я почти свободна.

Принесли устрицы и вино. Он отпил, не сводя с неё глаз.

— Я опоздал. Я знаю. У меня нет оправданий. Есть только… желание наверстать. Хоть немного.

Он говорил. Не о работе. Он рассказывал глупые истории из своего университетского прошлого, как провалил первую важную сделку из-за наивности. Говорил о своей матери, которую почти не помнил. О том, как ненавидит одиночество в своём лофте, но не знает, как его заполнить. Он был откровенен, как никогда. И с каждой историей, с каждой улыбкой (неуверенной, редкой), стена вокруг её сердца давала ещё одну трещину.

Она тоже начала говорить. Сначала односложно, потом — больше. О том, как завидовала одноклассницам с мамами. Как боялась, что отец не выдержит. О первой, разбившей сердце любви в институте. О том, как мечтала иметь маленький домик с садом, а не квартиру в небоскрёбе.

Они говорили, смеялись, замолкали, глядя на огни города. Вино делало своё дело, снимая последние слои защиты. Она забыла, что он — Хе-Джун. Он был просто мужчиной напротив. Умным, сложным, травмированным, смотрящим на неё так, как будто она — единственный источник света в его тёмной вселенной.

— Танцуем, — заявил он вдруг, когда музыка сменилась на медленную, томную композицию.

— Я не умею, — автоматически возразилась она.

— Я тоже. — Он уже встал и протянул ей руку. — Поэтому нас некому будет осудить.

Она положила свою руку в его. Ладонь была тёплой, сильной, с шершавыми мозолями от занятий спортом. Он подвёл её к маленькому свободному пространству у стены, подальше от чужих глаз. И обнял.

Это не был танец. Это было медленное покачивание на месте. Его рука лежала у неё на талии, её рука — на его плече. Щека почти касалась его щеки. Она чувствовала тепло его тела через тонкую ткань смокинга, слышала его дыхание. Мир сузился до этой точки — до него, до музыки, до биения её сердца, которое стучало так громко, что ей казалось, он его слышит.

— Я был слеп, — прошептал он ей в волосы. — Глуп и слеп. И теперь, когда я наконец вижу… ты уходишь.

— Ты сам всё испортил, — прошептала она в ответ, но в голосе не было прежней жёсткости. Была усталость и грусть.

— Знаю. — Он притянул её чуть ближе. — И я бы отдал всё, чтобы повернуть время вспять. Чтобы начать всё с начала. Увидеть тебя тогда. Не как секретаршу. Как тебя.

Она закрыла глаза. Это было слишком. Слишком искренне. Слишно больно. Слишком… желанно.

— Перестань, — попросила она.

— Не могу. Это всё, что у меня осталось. Слова. И эта одна ночь.

Танец закончился. Они вернулись за стол, но магия была разрушена. Теперь между ними висело неловкое, густое молчание, насыщенное всем сказанным и несказанным. Он заплатил, не глядя на счёт.

В лифте, спускавшемся с небес на землю, она смотрела на цифры, меняющиеся на табло. Он стоял рядом, не касаясь её. Напряжение вернулось, но теперь оно было другого рода — зрелое, болезненное, полное невысказанного желания и понимания, что всему приходит конец.

У её дома лимузин остановился. Он вышел, чтобы открыть ей дверь.

— Ну что ж, — сказала она, не глядя на него. — Вечер окончен. Ваше условие выполнено.

— Да, — сказал он. — Моё условие.

Она сделала шаг к подъезду, но его рука мягко обхватила её запястье.

— Со Дан.

Она обернулась. Его лицо в свете фонаря было бледным, глаза горели.

— Я сказал, что отпущу тебя, если ты после вечера всё ещё захочешь уйти. Но я солгал. Ещё раз. Я не могу.

И прежде чем она успела что-то сказать, он наклонился и поцеловал её.

Это не был поцелуй в лифте — яростный и отчаянный. Это был поцелуй человека, который нашёл воду в пустыне и не может оторваться. Медленный, глубокий, исследующий, полный тоски и обречённой нежности. В нём было прощание и мольба одновременно.

Она замерла, а потом её тело ответило само. Руки сами обвились вокруг его шеи, пальцы вцепились в волосы. Она отвечала на его поцелуй со всей страстью накопившейся обиды, тоски и этого дурацкого, непобедимого влечения, которое она так долго отрицала. Они стояли посреди тротуара, при свете уличного фонаря, и мир перестал существовать.

Когда они наконец разъединились, оба тяжело дышали. Его лоб упёрся в её лоб.

— Вот видишь, — прошептал он хрипло. — Ты тоже не хочешь уходить. Не вся. Не до конца.

Она отстранилась, чувствуя, как слезы подступают к глазам. От злости. На него. На себя. От бессилия.

— Это ничего не меняет, — сказала она, и голос её сломался. — Один поцелуй. Один вечер. Это не стирает десяти лет.

— Я знаю. Но это начало. Дай нам шанс. Даймнешанс. Не как боссу.

Утро после «Клуба на вершине» Со Дан встретила с ощущением похмелья, хотя вина почти не пила. Похмелье было эмоциональным. Её мир, такой чёткий два дня назад — отработать и уйти — теперь был затянут густым, тяжёлым туманом. Внутри бушевала гражданская война: рассудок кричал о манипуляциях, о паттернах, о том, что он просто сменил тактику. А сердце, предательское, глупое сердце, шептало о его глазах в свете фонаря, о дрожи в его голосе, когда он сказал «люблю», о том, как он слушал её истории, как будто каждая — священное писание.

Она не пошла в офис. Вместо этого отправила сухое письмо в HR и ему: «Беру отгул за свой счет. Последний рабочий день — в понедельник, как и планировалось».

Ответ от HR пришёл мгновенно: «Принято к сведению». От него — ничего. Тишина была громче любого крика. Что он задумал? Смирился? Или готовит новый удар?

Она пыталась заняться бытом: убралась, пересадила цветок, начала собирать вещи для переезда (она всё ещё надеялась снять маленькую студию подальше от центра). Но руки дрожали. Взгляд постоянно цеплялся за телефон. Вдруг зазвонит? Напишет? Но экран оставался чёрным и немым.

К обеду её терпение лопнуло. Она набрала номер сестры.

— Мин Ён, я… не знаю, что делать.

Сестра, выслушав сумбурный рассказ про ужин, поцелуй и признание, долго молчала.

— Вау, — наконец сказала она. — Он действительно пошёл ва-банк. Ну что ж, сестрёнка, поздравляю. Ты влипла.

— Это не помощь! — застонала Со Дан.

— Помощь? Слушай. Этот мужчина — эмоциональный инвалид. Он десятилетиями ходил на костылях из логики и эффективности, а ты эти костыли у него выбила. Конечно, он упал. И теперь хватается за тебя как за единственную опору. Вопрос в том, готова ли ты быть этой опорой? И… хочешь ли ты этого? Не его денег, не статуса. А его. Со всеми его сломанными деталями и этой… дурацкой, запоздалой любовью.

Со Дан не ответила. Она не знала.

— Папа звонил, кстати, — сменила тему Мин Ён. — Спрашивал, как ты. Говорит, передача «В поисках утраченного» прислала запрос. Они нашли кое-какие старые плёнки с выступлениями матери. Хотят сделать сюжет. Спрашивают согласия семьи на использование материалов.

Лёд пробежал по спине Со Дан. Мать. Та самая, что ушла, когда они были детьми. Чей призрак витал над их семьёй все эти годы.

— Что ты ответила?

— Что мы подумаем. Папа сказал, чтобы решала ты. Это… твоя больнее всего задело.

После разговора с сестрой стало только хуже. Призрак матери встал между ней и Хе-Джуном ещё более чётко. Страх повторить её судьбу, страх быть брошенной, страх самой бросить… всё смешалось в один клубок.