— Всё изложено в заявлении, вице-президент. Я прошу об увольнении по собственному желанию. По закону у меня есть…

— Я знаком с трудовым кодексом, — перебил он, отложив лист. Его взгляд впился в неё. — Я прошу объяснить причину. Настоящую.

Она сглотнула. Заранее отрепетированные фразы о «новых возможностях» и «желании перемен» рассыпались в прах под этим взглядом.

— Я устала, — выдохнула она первое, что пришло в голову. И это была чистая правда.

— Устала, — повторил он, как будто пробуя незнакомое слово на вкус. — От работы? От нагрузки? Мы можем это обсудить. Зарплату, график, обязанности. Вам нужен отпуск? Берите месяц.

Он говорил, как инженер, предлагающий технические решения для отказавшего механизма. Заменим деталь, увеличим ресурс, дадим остыть.

— Это не то, — тихо сказала она.

— Тогда что? — в его голосе впервые проскользнула тонкая, как лезвие бритвы, нотка нетерпения. Назовите неисправность, чтобы я мог её устранить.

Она посмотрела в окно, на затянутое зимней дымкой небо.

— Я устала от того, что вся моя жизнь — это коридор между этим кабинетом и моим домом. И даже дома я мысленно всё ещё здесь. Мне нужно пространство. Чтобы жить. А не функционировать.

Хе-Джун нахмурился. Для него «жизнь» и «функционирование» были синонимами.

— Вы хотите сменить род деятельности? — уточнил он, переводя её эмоции в прагматичную плоскость. — Учитывая ваш опыт, я могу рекомендовать вас на руководящую должность в другом департаменте. Меньше операционки, больше стратегии.

Он предлагал. Вместо того чтобы принять её решение, он вёл переговоры, как с ценным поставщиком, который вдруг решил разорвать контракт. Это сбивало с толку.

— Нет. Я хочу уволиться. Из компании.

— Это иррационально, — отрезал он, и в его голосе прозвучала первая, едва уловимая трещина — раздражение. — Вы вкладывались в эту работу десять лет. Вы создали здесь эффективные процессы. Вы знаете бизнес лучше половины руководителей. Бросать это — пустая трата ресурсов. Ваших и моих.

«Ресурсов». Всегда «ресурсов». Люди, время, деньги — всё было ресурсами в его вселенной.

— Я не «ресурс», — вдруг сказала она громче, чем планировала. Её собственный голос удивил её. — Я человек. И у меня есть другие потребности.

Он замер. Зелёные глаза прищурились, изучая её с новым, острым интересом. Он видел её десятилетиями: компетентной, незаметной, предсказуемой. А сейчас перед ним стояла женщина с дрожащими от напряжения руками, но с твёрдым взглядом, осмелившаяся назвать себя «человеком».

— Какие потребности? — спросил он тихо, и в его тоне появилось что-то новое. Не деловое. Почти клиническое любопытство.

Со Дан почувствовала, как по щекам ползут предательские мурашки. Сейчас. Сказать сейчас. Или никогда.

— Семья, — выпалила она, и слово повисло в воздухе, неуклюжее и громкое, как падающий стул. — Я хочу создать семью. Родить ребёнка. Иметь время на то, чтобы замечать, как тает снег, а не на то, чтобы считать минуты до дедлайна.

В кабинете воцарилась тишина, которую можно было потрогать. Лицо Хе-Джуна стало совершенно пустым. Он переваривал информацию. Его мозг, привыкший оперировать миллионными контрактами и сложными схемами, столкнулся с концепцией, которую не мог ни просчитать, ни оптимизировать. «Семья. Ребёнок. Тающий снег». Это не вписывалось ни в один из его файлов.

Он медленно поднял взгляд и встретился с её глазами. И в его взгляде она прочитала не осуждение, не насмешку, а самое страшное — полное, абсолютное недоумение. Как если бы она заговорила на языке, которого не существует.

— Так… ты хочешь выйти замуж? — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала та самая, почти смешная растерянность человека, который нашёл у себя в двигателе не сломанную деталь, а живое, трепетное существо.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Стыд, облегчение, отчаяние — всё смешалось внутри.

Он откинулся в кресле, протёр ладонью лицо. Этот жест был для него настолько непривычно человечным, что Со Дан чуть не ахнула.

— Я вижу, — сказал он, глядя уже не на нее, а куда-то в пространство над её головой. Он думал. Быстро, стратегически, как всегда.

Пауза затянулась. Она слышала, как тикают его дорогие швейцарские часы на запястье. Внезапно он выпрямился. Его взгляд снова стал острым, сосредоточенным. Решение было принято.

— Я считаю тебя исключительным активом, Со Дан, — начал он, и его голос вновь обрёл привычную твёрдость. — И мне бы не хотелось терять тебя. Ни как сотрудника, ни как… человека, чей профессионализм и надёжность я ценю превыше всего.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Воздух в кабинете сгустился, наполнившись невысказанным.

— Поэтому, — продолжил он, и его зелёные глаза впились в неё с невероятной интенсивностью, — я хочу предложить тебе решение, которое удовлетворит обе стороны. Нечто большее, чем просто рабочий контракт.

Со Дан почувствовала, как леденеет кровь. Она поняла, куда он клонит, за секунду до того, как он произнёс слова. Но когда они прозвучали, мир всё равно перевернулся с ног на голову.

— Я хочу предложить тебе стать моей женой, Со Дан.

Он произнёс это чётко, ясно, как формулирует условие сделки. Не было ни одного романтического жеста. Ни кольца, ни намёка на чувство. Только холодное, обдуманное предложение. Брачный контракт вместо трудового.

И в этой леденящей душу рациональности было самое страшное оскорбление из всех возможных.

Слова ударили в тишину, как выстрел. Они не парили в воздухе, они упали на пол с тяжёлым оловянным звоном, и Со Дан почувствовала, как подкашиваются ноги. Она смотрела на него, на его бесстрастное лицо, и пыталась отыскать в его глазах хоть намёк на шутку, на безумие, на что угодно. Ничего. Только холодный ясный расчёт.

— Вы… что? — прошептала она. Голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот.

— Я предложил тебе брак, — повторил Хе-Джун, как будто разъясняя сложный пункт контракта. — Это решит твои проблемы. Ты получишь стабильность, статус, финансовую безопасность. Сможешь иметь детей, если это так важно. И останешься в компании, возможно, в ином качестве. Это логично.

Логично. Это слово вонзилось в неё, как ледяной шип. Вся её боль, мечты о простом человеческом тепле, тоска по чему-то настоящему — всё это для него было набором переменных в уравнении. И он только что нашёл решение. Самое эффективное. Самое бесчеловечное.

— Вы предлагаете мне… контракт? — её собственный голос звучал отстранённо, будто доносился из другого конца туннеля.

— Я предлагаю взаимовыгодное партнёрство, — поправил он, слегка склонив голову. — Мы знаем друг друга десять лет. Мы эффективно работаем вместе. У нас общие ценности: порядок, надёжность, преданность делу. Это прочный фундамент. Более прочный, чем у многих, кто строит отношения на мимолётных чувствах.

Каждое его слово было похоже на удар маленького молоточка по хрустальному куполу, под которым она прятала свои самые сокровенные глупые надежды. Теперь этот купол трещал, осыпаясь осколками прямо ей в душу.

Она представила, как говорит «да». Как надевает обручальное кольцо и продолжает варить ему кофе в 8:30. Как составляет его график и график детских врачей. Как он, вернувшись с работы, будет спрашивать не «как твой день, дорогая?», а «ты отправила факс в Гонконг?». Её мечта о семье превратилась бы в сделку. В пожизненное секретарское обслуживание с новой, унизительной должностью: «жена-сотрудник».

— Вы ничего не чувствуете ко мне, — констатировала она не вопросом, а утверждением.

Хе-Джун на мгновение замер. Казалось, он впервые задумался не о практической, а о эмоциональной стороне вопроса.

— Уважение — это тоже чувство, — сказал он после паузы. — Глубокая признательность. Доверие. Это более ценно, чем… сиюминутная страсть. Страсть проходит. А доверие и общие цели остаются.