Он был абсолютно искренен. В этом и заключался весь ужас. Он действительно считал, что предлагает ей лучшее, что может предложить. Всё, что у него было.

Со Дан медленно поднялась со стула. Ноги были ватными, но они держали. Она посмотрела на него — на своего босса, человека, чьё мнение и одобрение были для неё важны почти десять лет. И в этот момент она увидела его по-настоящему. Не харизматичного лидера, а эмоционального калеку, который настолько забаррикадировался в своём мире расчётов и эффективности, что разучился понимать простейшие человеческие порывы. Ей стало вдруг жалко его. И эта жалость была последней каплей.

— Нет, — сказала она тихо, но так чётко, что слово прозвучало как хлопок двери.

Он не ожидал отказа. Лёгкое недоумение промелькнуло на его лице.

— Со Дан, подумай…

— Я всё обдумала, — перебила она его. Впервые в жизни. — Я не хочу быть частью вашего бизнес-плана. Не хочу быть «логичным решением». Я хочу быть любимой. Безумно, нелогично, неэффективно. Я хочу, чтобы мужчина сходил с ума от мысли, что может меня потерять, а не составлял список преимуществ моего присутствия в его жизни. Я хочу, чтобы меня обнимали не потому, что это снижает уровень стресса, а просто потому, что не могут не обнять.

Она говорила, и с каждым словом внутри неё что-то выпрямлялось, крепло. Пламя горечи и обиды превращалось в чистый холодный огонь собственного достоинства.

— Ваше предложение… это самое обидное, что со мной случалось за все эти годы, — голос её окреп. — Потому что оно показывает, что вы так и не увидели во мне человека. Только функцию. И я не могу принять жизнь, в которой я навсегда останусь для вас «эффективным активом Со Дан».

Хе-Джун слушал, не двигаясь. Его лицо было каменным, но в глубине зелёных глаз что-то дрогнуло, словно он увидел на экране своего внутреннего компьютера фатальную ошибку, которую не мог исправить. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, снова предложить «скорректировать условия», но она уже повернулась к двери.

— Моё заявление об увольнении лежит у вас на столе. Прошу рассмотреть его в установленный законом срок, — бросила она через плечо уже чисто деловым секретарским тоном. И вышла.

За дверью она прислонилась к холодной стене, дрожа всем телом. В ушах стоял звон. Из кабинета не доносилось ни звука.

Она прошла к своему столу на ватных ногах. Коллеги по открытому пространству старательно не смотрели в её сторону, но напряжение висело в воздухе густым туманом. Новость, должно быть, уже поползла по этажу.

Ей нужно было уйти. Сейчас. Она собрала личные вещи в картонную коробку: чашку с надломленной ручкой, фотографию с сестрой и отцом в деревне, засохшую веточку розмарина. Всё уместилось в одну коробку. Десять лет жизни.

Когда она с коробкой в руках направлялась к лифту, из кабинета Хе-Джуна вышел его помощник, молодой стажёр Ким, с растерянным видом.

— Госпожа Со… вице-президент просит вас на минуту.

Она замерла. Чего он ещё хочет? Чтобы она вслух разъяснила все пункты своего отказа? Она глубоко вдохнула и вернулась.

Он стоял у окна, спиной к ней, глядя на город.

— Вы правы, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был приглушённым, лишённым всякой интонации. — Это было оскорбительно. Я не хотел… я не думал, что это может быть воспринято именно так.

Он повернулся. Его лицо было усталым. По-настоящему усталым, а не просто сосредоточенным.

— Ваше заявление я подпишу. Отработка — две недели. Если вы, конечно, не захотите уйти раньше.

— Я отработаю, — тихо сказала она.

— Хорошо. — Он сделал паузу. — Ещё кое-что. Страховка вашего отца. Та, что через компанию. Она будет прекращена после вашего ухода.

— Я знаю.

— Я… оформил на него другой полис. Независимый. Всё оплачено на пять лет вперёд. — Он произнёс это быстро, глядя куда-то мимо её плеча, как будто признавался в технической ошибке. — Это не обязательство. Не требующее отступных. Просто… факт.

Со Дан онемела. Она смотрела на него, пытаясь понять, что это — новый ход? Попытка привязать её долгом благодарности?

— Зачем? — выдохнула она.

— Потому что его здоровье не должно зависеть от вашего трудового договора, — ответил он просто. — Это нелогично.

И в этой чудовищной, вывернутой наизнанку логике было что-то, от чего у неё снова подступили слёзы к горлу. Не от обиды. От чего-то другого, сложного и непонятного.

— Спасибо, — прошептала она, не в силах вымолвить больше.

— Не за что, — он снова отвернулся к окну. Сигнал, что разговор окончен.

Она вышла в последний раз. В лифте, спускаясь вниз, она прижимала к груди коробку с пожитками и думала о страховке. О том, что где-то в его безупречной системе расчётов вдруг нашлось место для жеста, который не приносил выгоды. Для «просто факта».

Это ничего не меняло. Она всё равно уходила. Но теперь её уход был отравлен не только обидой, но и этой странной, неудобной благодарностью. И мыслью, что человек за той дверью, возможно, не совсем монстр. А просто очень, очень потерянный. И так же одинок, как и она. Просто его одиночество было обшито дубом и кожей и называлось «кабинет вице-президента».

Два дня Со Дан провела в подвешенном состоянии. Официально она была на больничном — терапевт без лишних вопросов выписала справку о «переутомлении». Настоящей причиной была необходимость отдышаться, собрать осколки себя после того взрыва в кабинете Хе-Джуна.

Она не включала рабочий телефон. Личный молчал. Мин Ён, видя её состояние, отменила все свои планы и устроила дома «детокс от всего мужского рода», как она это назвала. Они смотрели глупые ромкомы, ели мороженое прямо из ванночек, и Со Дан старалась не думать о зелёных глазах, смотревших на неё с холодным расчётом.

Но не думать было невозможно. Её мозг, привыкший анализировать, теперь разбирал на части тот короткий, чудовищный диалог. «Исключительный актив… взаимовыгодное партнёрство… логично». И потом — страховка. Этот нелогичный, щедрый и абсолютно немой жест. Они не складывались в одну картину. Получалась какая-то сюрреалистичная мозаика, где кусок льда лежал рядом с тёплым угольком.

На третий день она заставила себя проверить рабочую почту. Ожидала увидеть письма от HR, от коллег-сплетников, может быть, даже гневное послание от него. Но в папке «Входящие» царил почти неестественный порядок. Несколько писем о текущих проектах от коллег, стандартные уведомления из бухгалтерии. И одно — от него.

Тема: «Вопросы по сингапурскому проекту». Время отправки — 7:05 утра сегодняшнего дня.

Она открыла письмо, чувствуя, как сердце ёкает. Текст был сухим, деловым, почти идентичным тем, что он слал каждый день последние десять лет. Перечень задач, уточнения, сроки. В конце, после подписи, отдельной строкой:

«Со Дан, передача текущих дел будет осуществляться по плану, который я направлю позже. До его получения продолжайте работу в обычном режиме. Х-Д.»

«В обычном режиме». Как будто ничего не произошло. Как будто она не называла его предложение самым обидным оскорблением в своей жизни. Он стирал это. Игнорировал. Возвращал всё в безопасные, профессиональные рамки. Это было… удобно. И бесконечно унизительно по-новому. Потому что означало, что её эмоциональный взрыв для него был всего лишь досадной помехой, шумом, который нужно отфильтровать.

Она ответила кратко: «Поняла. Готовлю материалы по Сингапуру. С.Д.»

Весь день она провела дома, пытаясь работать удалённо, но мысли путались. Она злилась. На него — за эту ледяную выдержку. На себя — за то, что эта выдержка её задевала. Чего она хотела? Чтобы он преследовал её? Умолял? Это было бы столь же невыносимо.

Вечером Мин Ён притащила домой пиццу.

— Ну что, железная леди, готова вернуться в ад? — спросила она, разливая колу по стаканам.

— Он ведёт себя так, будто ничего не было, — сказала Со Дан, отламывая кусок пиццы. — Как робот, у которого стёрли память о сбое.