Вечером, когда стало смеркаться, в дверь позвонили. Не звонок домофона, а прямой, настойчивый стук в её дверь. Сердце упало.Он. Кто ещё?

Она открыла, не глядя в глазок. И замерла.

На пороге стояла незнакомая женщина лет пятидесяти с лишним, но выглядевшая ухоженно и дорого. Лицо показалось смутно знакомым.

— Со Дан? — спросила женщина, и голос её дрогнул.

— Да…

— Я… — женщина сглотнула, её глаза наполнились слезами. — Я твоя мать.

Мир перевернулся. Со Дан схватилась за косяк, чтобы не упасть. Перед ней стояло её самое древнее, самое болезненное воспоминание, воплощённое в плоти. Женщина, которую она ненавидела и по которой тайно скучала всю жизнь.

— Что… что вы здесь делаете? — её собственный голос прозвучал хрипло и чуждо.

— Мне позвонили с телевидения. Сказали, что разыскивают родных для согласия. Я… я не смогла не приехать. Я хотела увидеть тебя. И твою сестру. Просто… увидеть.

В этот момент из-за спины матери в поле зрения вышел Хе-Джун. Он стоял на лестничной площадке, бледный, с огромным букетом белых лилий в руках. Вид у него был совершенно потерянный. Видимо, он пришёл с цветами (неуклюжая, абсолютно его попытка загладить вину) и наткнулся на этот сюрреалистичный спектакль.

Их взгляды встретились. В его глазах промелькнуло понимание, паника и что-то ещё — яростное, защитное. Он видел, как она держится за дверь, как бело её лицо.

— Дан, — сказал он твёрдо, шагнув вперёд и неловко вкладывая букет в оцепеневшие руки её матери. — Извините, у мисс Со срочная непредвиденная ситуация. Ей нужно уйти.

Мать растерянно посмотрела на него, потом на дочь.

— Дан, я… я могу зайти? Ненадолго?

— Нет, — сказала Со Дан и Хе-Джун одновременно.

Хе-Джун осторожно, но решительно взял Со Дан за локоть.

— Пойдём, — тихо сказал он ей. — Сейчас же.

Она, парализованная шоком, позволила ему вывести себя из квартиры, мимо матери, которая беспомощно сжимала букет лилий. Он захлопнул дверь, оставив женщину одну на площадке, и повёл Со Дан вниз по лестнице.

— Куда? — прошептала она, когда они вышли на улицу. Ноги её не слушались.

— Куда угодно. Только не туда, — сказал он, открывая дверь своей машины (он приехал на своей, не на лимузине). — Садись.

Она села. Он завёл мотор и тронулся с места, резко, не глядя на неё. Они ехали несколько минут в гробовом молчании. Он сжал руль так, что костяшки побелели.

— Ты… ты знала, что она придёт? — наконец спросил он.

— Нет, — выдохнула она, глядя в окно на мелькающие огни. Слёзы текли по её лицу беззвучно. — Телевидение… папу… они нашли её.

— Чёрт, — выругался он. — Я… я принёс цветы. Хотел… неважно. Я видел твоё лицо. Ты выглядела так, будто увидела призрака.

— Она и есть призрак, — прошептала Со Дан. — Призрак, который преследует меня всю жизнь. И теперь он материализовался.

Он свернул в тихий переулок у набережной, заглушил мотор. Темнота и тишина окутали их.

— Что ты хочешь делать? — спросил он, повернувшись к ней. В свете уличного фонаря его лицо было жёстким, но глаза — мягкими. — Хочешь, я вернусь и вышвырну её? Хочешь, мы поедем к отцу? Хочешь, мы просто будем сидеть здесь?

Он предлагал не решения. Он предлагал поддержку.Еёвыбор.

— Я не знаю, — она снова расплакалась, на этот раз с рыданиями, которые душили её. — Я её ненавижу! Я ненавижу её за то, что она ушла! И я ненавижу себя за то, что хочу, чтобы она обняла меня! Это так глупо!

Он не стал говорить пустых слов утешения. Он расстегнул ремень безопасности, перегнулся через консоль и просто обнял её. Крепко, молча. Позволил ей рыдать в его дорогой пиджак, втирать слёзы и тушь в его рубашку. Его рука медленно гладила её по спине, тяжелая и тёплая.

— Всё в порядке, — шептал он ей в волосы. — Всё в порядке. Выплачься. Я здесь. Я никуда не ухожу.

И в этот момент она поняла. Поняла разницу. Её мать ушлаотпроблем, от боли, от ответственности. А этот мужчина, со всеми своими недостатками, своей чудовищной опоздавшей любовью, пришёлкней. Когда она была в самой страшной, детской боли. Он пришёл не с решением, не с логикой. Он пришёл с объятием. С тем, в чём она нуждалась больше всего на свете.

Когда рыдания наконец стихли, она отстранилась, испытывая стыд и облегчение.

— Извини, твой пиджак…

— Чёрт с ним, с пиджаком, — он отмахнулся, вытирая ей щёки большими пальцами. — Ты в порядке?

— Нет. Но… лучше.

Он смотрел на неё, и в его взгляде была такая беззащитная нежность, что у неё снова подступил ком к горлу.

— Я не умею это делать, Дан, — признался он тихо. — Не умею быть опорой. Но я научусь. Если ты позволишь. Я буду учиться каждый день. Для тебя.

Это было лучше любого признания в любви. Это было обещание. Неидеальное, честное.

— А что с ней? — кивнула она в сторону своего дома.

— Мы решим это вместе. Завтра. Сейчас ты ни о чём не думаешь. Сейчас мы едем ко мне. Или в отель. Или куда угодно. Ты просто отдыхаешь. А я… я буду рядом. Чтобы принести воды. Или просто молчать. Как закажешь.

Она посмотрела на него — на этого гордого, сложного, сломленного и заново собранного человека, который предлагал ей не брак по расчету, а партнёрство в самом тёмном часу её жизни. И стена, последний оплот её защиты, рухнула беззвучно, превратившись в пыль.

— Веди меня к себе, — прошептала она. — Просто… будь рядом.

Он кивнул, завёл мотор, и они поехали. Не в его стерильный лофт, а в неизвестность. Но на этот раз — вместе. С разбитыми сердцами, с призраками прошлого, но с одной, новой, хрупкой надеждой: что иногда любовь приходит не вовремя. Но если оба достаточно отчаянны, чтобы ухватиться за неё, она может стать тем самым якорем, который удержит на плаву даже в самый страшный шторм.

А на заднем сиденье машины так и остались лежать белые лилии, забытые и ненужные. Им на смену пришло что-то более живое, более стойкое и настоящее. То, что начинается не с цветов, а с объятия в слезах на переднем сиденье автомобиля.

Он привёз её не в лофт, а в загородный дом, о котором она даже не подозревала. Небольшой, современный, но уютный, с огромными окнами в лес. Там не было слуг, только тишина и запах хвои и свежего снега за окном.

— Здесь никто не найдёт, — сказал он просто, вводя код на сигнализации. — Здесь можно просто быть.

Он не пытался ничего предпринять. Он налил ей чаю, принёс плед, включил камин и сел в кресло напротив, давая ей пространство. Они почти не разговаривали. Она сидела, укутавшись, и смотрела на огонь, а он смотрел на неё. Но это не был тяжёлый, оценивающий взгляд. Это был взгляд человека, который наконец-то обрёл покой, просто находясь рядом.

Ночью она проснулась от кошмара — в нём смешались лицо матери и его голос, произносящий «логичное решение». Она вскрикнула и села на кровати в незнакомой комнате. Через секунду дверь приоткрылась, и в проёме возник его силуэт.

— Дан? — тихо позвал он.

— Да, — выдохнула она, чувствуя, как паника отступает от одного звука его голоса. — Просто… дурной сон.

Он вошёл, сел на край кровати, не прикасаясь к ней.

— Хочешь, я посижу здесь, пока ты не уснёшь?

Она кивнула, не в силах вымолвить слова. Он остался. Сидел в темноте, спиной к ней, глядя в окно на звёзды. Его присутствие было тяжёлым, тёплым, необременительным. Она заснула под мерный звук его дыхания.

Утром она проснулась от запаха кофе и чего-то сладкого. Он стоял на кухне, неуклюже пытаясь перевернуть блин на сковороде. На нём были простые тренировочные штаны и футболка, волосы взъерошены. Он выглядел… обычным. Человечным. И уязвимым.

— Я не умею, — признался он, увидев её. — Но научился смотреть ютуб. Получается… с переменным успехом.

Она подошла, взяла у него лопатку и молча исправила положение блина. Их плечи соприкоснулись. Он замер, потом медленно, будто боясь спугнуть, обнял её за талию сзади и прижал подбородок к её макушке.