Он вышел из кабинета. Его шаги по коридору были чёткими, быстрыми. Она подняла на него взгляд, когда он остановился у её стола.

— Доброе утро, вице-президент, — голос ровный, как струна.

— Войдите ко мне, — сказал он, не в силах выдержать этот тон. — С докладом по текущим проектам.

Она кивнула, собрала планшет и последовала за ним. Как только дверь закрылась, атмосфера сменилась. Воздух стал густым, наэлектризованным.

— Как самочувствие? — спросил он, обходя стол и останавливаясь напротив неё. Его взгляд пристально изучал её лицо, ища трещинки.

— Вопросы по здоровью персонала — к отделу кадров, — парировала она, открывая планшет. — По проекту «Феникс» ожидается…

— Прерву, — он перебил её. — В пятницу. Ты примчалась под дождём. Почему?

Она замерла, пальцы сжались на краю планшета.

— Это было нерационально с моей стороны. Я позволила эмоциям взять верх. Больше такого не повторится.

— «Нерационально», — повторил он, и в его голосе зазвучала опасная мягкость. — Значит, ты признаёшь, что были эмоции.

— Беспокойство за бывшего начальника — нормальная человеческая реакция, — сказала она, всё ещё глядя в планшет.

— Бывшего? Ты всё ещё мой сотрудник. И как сотрудник, ты должна отчитываться о причинах невыхода на связь в экстренной ситуации.

Это была заведомая провокация, и они оба это знали. Она наконец подняла на него глаза. В них вспыхнул холодный огонь.

— У меня были отгулы. Личные. И я провела их, как сочла нужным. Если вам нужен отчёт о каждом часе — оформляйте официальный запрос. А теперь вернёмся к «Фениксу». Корейские партнёры…

— Чёрт возьми, «Феникс»! — он стукнул ладонью по столу, и она вздрогнула. — Я говорю о нас! О том, что было! Ты стояла под дождём, вся мокрая, и…

— И вы обняли меня, — закончила она за него, голос стал низким, острым. — Да. Было. Случайность. Адреналин. Больше ничего. Не стоит строить из этого далеко идущих выводов.

Он отступил на шаг, будто её слова ударили его физически.

— Больше ничего? — прошептал он. — Ты называешь это «ничего»?

— А что это было, по-вашему? — она отложила планшет и скрестила руки на груди, защитная поза. — Всплеск чувств? Нет. Для чувств нужна основа. Уважение, понимание, страсть. Что из этого есть между нами, Хе-Джун? Уважение? Вы уважаете меня как профессионала, не более. Понимание? Вы десятилетиями не видели во мне человека. Страсть? — она горько рассмеялась. — Где здесь место для чувств?

Каждое её слово было как удар ножом. Точно, метко. Он видел, как она строила эту стену — из его же прошлых слов, из его холодных поступков. И он ненавидел себя за то, что дал ей такой строительный материал.

— Ты ошибаешься, — прозвучало хрипло. — Я смотрю. Вижу. Просто… не умею это показывать.

— «Не умею», — передразнила она с ледяным презрением. — Это удобное оправдание, не правда ли? «Я чурбан бесчувственный, я не виноват». Знаете что? Я устала от этого. Я устала от ваших расчётов, от вашей логики, от того, что меня оценивают по KPI полезности. Я хочу, чтобы на меня смотрели ижелали. Просто так. Безо всяких выгодных контрактов. А вы на это не способны.

Он чувствовал, как теряет почву под ногами. Логика, его главное оружие, было обращено против него. Он подошёл ближе, пытаясь найти хоть какую-то слабину в её броне.

— А если бы я был способен? — спросил он, понизив голос.

— Докажите, — выпалила она, и в её глазах вспыхнул вызов. — Покажите хоть каплю той самой, нерасчётливой, глупой страсти! Где она? В ваших графиках? В ваших протоколах? Вы даже кофе пьёте по расписанию! Вы — машина. А я хочу живого человека!

Он замер. В её словах была правда. Ужасная, обидная правда. Он был машиной. И он сломался, когда её не стало рядом. А сейчас эта машина давала сбой, и из всех щелей лезли наружу дикие, неконтролируемые импульсы. И один из них сейчас кричал внутри:«Заставь её увидеть! Заставь её почувствовать! Любой ценой!»

Он сделал шаг вперёд, загоняя её к столу.

— Ты думаешь, у меня нет этой… страсти? — его голос стал опасным шёпотом. — Ты думаешь, я не замечал, как гнётся твоя спина, когда ты тянешься к полке? Как прикусываешь губу, когда думаешь? Ты для меня — не просто функция, Со Дан. Ты — навязчивая идея. Сбой в программе. И я не знаю, как это исправить. Кроме как…

Он не закончил. Его рука сама потянулась, чтобы коснуться её лица, но она резко отклонилась.

— Не трогайте меня, — выдохнула она, но в её голосе была не только злость. Была паника. Та самая, что была под дождём.

— Почему? — он не отступал. — Потому что я твой босс? Или потому что ты боишься, что если я дотронусь… твоя стена рухнет?

— Моя стена построена из вашего же равнодушия, Хе-Джун! — она оттолкнула его, выскользнув из ловушки между ним и столом. — И она крепка как скала. Я ухожу. Через неделю. И нам нет смысла играть в эти… в эти дурацкие игры. Вы не умеете в них играть. И я не хочу быть вашим учебным пособием по «освоению человеческих эмоций».

Она схватила планшет и почти выбежала из кабинета, хлопнув дверью.

Хе-Джун остался стоять посреди своего кабинета, сжав кулаки. Дыхание сбилось. В ушах звенели её слова:«Не умеете… не способны… машина…».

Он подошёл к окну, упираясь лбом в холодное стекло. Она была права. И она была не права. Она была права, что он — чудовищно неуклюж в этом. Что он ломал всё, к чему прикасался, пытаясь выразить то, что даже не мог назвать.

Но она ошибалась, думая, что в нём ничего нет. Там, внутри, бушевал ураган. Ураган, который начался с капель дождя на её лице и теперь грозился смести всё на своём пути. Ураган под названием «любовь». И ему нужно было научиться управлять этой стихией. Не чтобы подчинить её. Чтобы не разрушить то единственное, что имело значение.

Он повернулся, его взгляд упал на её пустой стол за стеклом. Через две недели он станет пустым навсегда. У него было четырнадцать дней. Четырнадцать дней, чтобы перестать быть машиной в её глазах. Четырнадцать дней, чтобы доказать, что в этом чурбане бьётся живое, пусть и израненное, сердце. И оно бьётся только для неё.

План «завоевания сердца» вступил в фазу жёсткого сопротивления. И Хе-Джун понял одну вещь: дипломатия не сработает. Нужен штурм. Прямой, неловкий, эмоциональный штурм. Именно тот, что произойдёт позже, в пятницу, когда он, доведённый до отчаяния её холодом, зажмёт её в углу и потребует ответа. Но до этого ещё несколько дней напряжённого противостояния, где каждое его слово будет обжигать, а каждое её равнодушие — ранить.

Он сел за стол, запустил компьютер. Но вместо графиков перед глазами стояло её лицо — сначала испуганное под дождём, потом холодное и надменное минуту назад. Две стороны одной медали. И он был готов на всё, чтобы увидеть третью — счастливую. Даже если для этого придётся разобрать себя по винтикам и собрать заново. Уже как человека.

Время шло своим чередом, отсчитывая минуты тиканьем стрелок часов и завершением безупречно выполненных дел. Между ними установился странный и хрупкий уклад жизни. Он был вежлив, корректен, давал чёткие задания и не вторгался в её пространство без необходимости. Он больше не предлагал совместных обедов, но каждое утро на её столе стоял стакан свежевыжатого сока (она как-то обмолвилась о нём лет пять назад) рядом с привычным кофе для него. Это был немой, навязчивый знак: «Я помню. Я замечаю».

Со Дан ценила сок и ненавидела себя за эту слабость. Каждая такая мелочь — найденная ей нужная статья в архиве, которую она искала, молчаливое устранение мелкой проблемы до того, как она о ней заикалась — была минным полем. Это не было лестью. Это было… заботой. Той самой, которой не было десять лет. И от этого её обида, её праведный гнев начинали ржаветь, покрываться трещинами.

В пятницу, за неделю до её официального ухода, всё изменилось.

Он вызвал её к себе в конце дня. Офис уже пустел.