Она покинула помещение, тихо прикрыв за собой дверь, но с такой решительностью, что это было равносильно финальному удару.

Весь день слова звенели у него в ушах. «Бесчувственный чурбан. Не видит в тебе женщину. Докажи». Это был вызов. Не деловой. Личный. И он, всегда принимавший вызовы, не мог отступить.

Он начал своё неуклюжее, отчаянное наступление. Замечал её новую блузку («Синий вам к лицу» — прозвучало как диагноз). Предлагал подвезти после работы (она отказалась, сославшись на метро). Как-то раз, проходя мимо, «случайно» коснулся её руки, отбирая файл. Она вздрогнула, но не от волнения, а от раздражения, как от назойливой мухи.

Её равнодушие сводило его с ума. Оно било по самому больному — по его гордости, по его уверенности, что он может добиться всего. А тут — простая женщина, его же бывшая подчинённая, смотрела на него как на пустое место. Вернее, как на неприятную, но временную помеху.

Кульминация наступила в пятницу, ближе к концу дня. Офис пустел. Она задержалась, чтобы дослать последние письма. Он вошёл в комнату секретариата. Дверь в коридор была открыта, но они были одни.

— Со Дан.

Она обернулась от компьютера, усталое лицо ничего не выражало.

— Я всё отправила. Можно идти?

— Нет, — сказал он и шагнул вперёд.

Он действовал не по плану. Им двигала та самая, проклятая ею «животная тяга», смешанная с обидой и яростью. Он подошёл так близко, что она инстинктивно отпрянула, и её бёдра упёрлись в край её же рабочего стола. Он поставил руки по обе стороны от неё, зажав в импровизированную клетку из своих рук и дерева.

— Что вы делаете? — её голос дрогнул, но в глазах читался вызов.

— Доказываю, — прошипел он. Их лица были в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал её прерывистое дыхание на своих губах. Видел, как быстро бьётся пульс в её тонкой шее. Она не равнодушна. Она боится. Или… хочет? — Вы сказали, я не вижу в вас женщину. Вы ошибаетесь. Я вижу. Каждый день. Вижу, как вы прикусываете губу, когда сосредоточены. Как поправляете прядь волос. Как изгибается ваша спина, когда вы тянетесь к верхней полке. Я вижу всё. И это сводит меня с ума.

Она сглотнула, не отводя глаз.

— Это… не доказательство. Это наблюдение. Как за подопытным кроликом.

— А это? — он не выдержал. Одной рукой он схватил её за подбородок, не больно, но твёрдо, заставив смотреть прямо на себя. Его другая рука всё ещё опиралась о стол, закрывая путь к отступлению. — Разве так смотрят на кролика? Разве так… хотят кролика?

Он был так близко, что видел, как расширились её зрачки. Как её губы приоткрылись от шока. В её взгляде мелькнуло нечто помимо страха и злости. Растерянность. Любопытство. Искра.

— Отпустите, — прошептала она, но в голосе не было силы приказа.

— Скажите, что я вам не нравлюсь, — потребовал он, его голос был низким, хриплым от напряжения. — Скажите, что вы не чувствуете ровно ничего, когда я так близко. Скажите — и я отпущу. И больше никогда не трону.

Он лгал. Он бы не отпустил. Он бы нашёл другой способ. Но он молил, чтобы она не сказала этого. Чтобы его интуиция, его животное чутьё не подвело.

Она молчала, глотая воздух. Её грудь вздымалась под тонкой тканью блузки. Она пыталась отвести взгляд, но его рука на подбородке не позволяла. Прошла вечность.

— Вы… вам нельзя так, — выдавила она наконец.

— Почему? Потому что я ваш босс? Я уже нет. Потому что я «чурбан»? Возможно. Но чурбаны тоже… чувствуют. И этот чурбан, — он прижался лбом к её лбу, закрыв глаза, в отчаянии от собственной невоздержанности, — этот чурбан хочет вас так, что забывает, как дышать. Так что, пожалуйста… скажите, что я вам не нравлюсь.

Тишина. Только их общее, сбивчивое дыхание. Потом он почувствовал, как её рука медленно, неуверенно поднялась и легла ему на запястье — не чтобы оттолкнуть, а просто… коснулась. Её пальцы были холодными.

Это было не «да». Но это было и не «нет».

Он открыл глаза. Её взгляд был прикован к его губам.

— Я не знаю, что вы хотите от меня, — прошептала она, и это была первая по-настоящему искренняя фраза за весь день.

— Всё, — выдохнул он. — И ничего. Я просто хочу, чтобы вы перестали смотреть на меня как на сломанный механизм. Хочу, чтобы вы… увидели меня. Мужчину. Со всеми его неработающими алгоритмами и абсолютной, тотальной некомпетентностью в том, что касается вас.

Она медленно покачала головой, и в уголках её губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. Горькую, смущённую.

— Вы добиваетесь своего самым дурацким способом.

— Это единственный, который я знаю, когда логика не работает.

Он отпустил её подбородок, но не отошёл. Его рука соскользнула со стола и легла ей на талию, притягивая ещё ближе, так что их тела едва не соприкоснулись. Она не сопротивлялась. Замерла.

— Так я вам… нравлюсь? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, детская, неуверенная нотка, которую он ненавидел в себе, но не мог сдержать.

Она посмотрела ему прямо в глаза. И наконец, сдавшись, тихо выдохнула:

— Чёрт вас побери, Хе-Джун… Да. Нравитесь. Противно до дрожи. И это самое нелогичное и неудобное, что случалось со мной за последние десять лет.

Он рассмеялся. Коротко, счастливо, облегчённо. И затем, не спрашивая больше разрешения, наклонился и поцеловал её. Не как в лифте — со звериной яростью. А медленно, вопросительно, давая ей время оттолкнуть.

Она не оттолкнула. Её губы дрогнули под его губами, а потом ответили. Сначала неуверенно, потом — с той самой страстью и обидой, которые копились годами. Её руки вцепились в его пиджак, не то чтобы притянуть, не то чтобы оттолкнуть.

Когда они разошлись, она была вся красная, губы опухшие, а в глазах — паника и восторг.

— Теперь вы совсем меня уволите? — пробормотала она.

— Никогда, — пообещал он, и это было самое искреннее обещание в его жизни. — Но условия труда… сильно изменятся.

Он отступил на шаг, дав ей пространство. Она тут же выпрямила блузку, потрогала волосы, избегая его взгляда.

— Я… мне нужно идти.

— Завтра, — сказал он не как вопрос, а как констатацию. — Здесь. В восемь. Не опаздывайте.

— Я увольняюсь, — напомнила она слабым голосом.

— Отложите, — попросил он. И в этом «пожалуйста» слышалось всё: мольба, надежда, обещание. — Дайте нам… дай мне шанс. Не как боссу. Как… тому самому чурбану, который хочет научиться чувствовать.

Она посмотрела на него долгим, непроницаемым взглядом, потом кивнула. Один раз. И почти выбежала из комнаты.

Хе-Джун остался один посреди опустевшего офиса. На губах — вкус её помады и её слёз (или это были его слёзы? Нет, не может быть). В груди — хаос и ликование. Он выиграл битву. Маленькую, дурацкую, абсолютно нелогичную битву. Он заставил её увидеть.

Дорога к её любви была ещё в тумане. Но он ступил на неё. И отступать было некуда. Да и не хотелось. Потому что впервые за всю жизнь цель казалась не просто достижимой, а единственно верной. Даже если для её достижения пришлось вести себя как идиот, зажимать женщин в углу и выпрашивать поцелуи, как мальчишка.

Он подошёл к её столу, коснулся стула, на котором она только что сидела. Он ещё был тёплым. Как и всё в его мире, наконец-то начинало потихоньку оттаивать.

Авария была глупой, нелепой и на 100% не его виной. Грузовик, вынырнувший из-за поворота на мокром асфальте, скольжение, удар о отбойник. Его Aston Martin издал жалобный скрежет металла, а подушка безопасности шлёпнула его по лицу с дурацкой, обидной силой. Мир на секунду поплыл, потом встал на место. Физический ущерб: лёгкое сотрясение, порез на лбу (кровь заливала глаз, создавая драматичную, но неопасную картину), вероятно, треснувшее ребро. Ущерб операционный: сорваны две встречи, отложен важный звонок.

Он выбрался из машины под завывание сирен и моросящий дождь. Стоял, прислонившись к смятой двери, и давал показания полиции на автопилоте, пока медики осматривали его. Логический отдел мозга уже строил планы: вызвать замену машины, перенести встречи на завтра, уведомить совет директоров о временном ограничении. Но фоном, настойчиво, стучала одна мысль:«Она узнает. Из новостей. От кого-то в офисе». И эта мысль вызывала не раздражение от нарушения приватности, а странное, щемящее беспокойство.Она будет волноваться.