— Спасибо, — прошептала она, так и не притронувшись к батончику.

Пункт 3: условный провал. Вывод: возможно, материальные «оптимизационные решения» воспринимаются как продолжение деловых отношений.

Отчаяние начало подкрадываться. Его безупречная логика давала сбой на каждом шагу. Он, который мог убедить в чём угодно совет директоров, не мог сделать простой комплимент.

Тогда он решился на пункт 4. Инициация неформального общения. Он позвонил ей по внутренней связи.

— Со Дан, зайдите, пожалуйста.

Она вошла, ожидая поручения.

— Садитесь.

Она села на краешек стула, поза «готова к прыжку».

— Я хотел обсудить… — он запнулся. Обсудить что? Погоду? Это было иррационально. — …ваше мнение о новом дизайне логотипа для дочерней компании.

Это было безопасно. Рабочая тема, но с элементом запроса личного мнения. Неформально, но в рамках профессии.

Она удивлённо подняла бровь.

— Вы… спрашиваете моё мнение как секретаря?

— Нет. Как человека с хорошим вкусом, — выдавил он из себя. Фраза «хороший вкус» была чистой воды импровизацией. Он понятия не имел, есть ли у неё вкус. Но у неё были аккуратные, неброские украшения и она никогда не нарушала дресс-код. Это казалось логичным.

Она смотрела на него, явно пытаясь понять, не издевается ли он.

— Я думаю… — она начала осторожно, — что предложенный вариант слишком агрессивный. Для компании в сфере эко-туризма нужно что-то… мягче.

— Спасибо. Я учту, — кивнул он, чувствуя странное облегчение. Диалог состоялся. Не идеально, но состоялся.

Он поднял глаза и увидел, как уголок её губ дрогнул. Не улыбка. Скорее, сбитая с толку гримаска.

— Можно идти? — спросила она.

— Да. Спасибо, что… поделились мнением.

Она вышла. Он остался сидеть, анализируя микро-успех. Она ответила. Она среагировала на его попытку выйти за рамки «начальник-подчинённый». Это был прогресс. Медленный, мучительный, но прогресс.

Вечером, когда она собиралась уходить, он вышел из кабинета одновременно с ней. Они оказались у лифта одни.

— Я могу… подвезти вас? — спросил он, следуя пункту 4 (инициатива) и пункту 3 (забота о комфорте).

Она вздрогнула, как от щелчка тока.

— Нет, спасибо. Я на метро.

— В такой час метро переполнено. Неэффективно.

— Я привыкла, — она нажала кнопку вызова лифта, не глядя на него.

Лифт пришёл. Они вошли. Неловкое молчание в маленькой кабине было громче рёва двигателя. Он чувствовал её напряжение, исходящее от неё волнами. Он хотел сказать что-то, что снимет это напряжение, но его словарный запас для таких ситуаций был пуст.

— Прошлое предложение… — начал он, и она замёрзла, — я не хотел, чтобы вы восприняли его как оскорбление.

Она медленно повернула к нему голову. Её глаза в тусклом свете лифта были тёмными, нечитаемыми.

— Но я восприняла, — тихо сказала она. — И это не изменится от того, что вы… учите меня есть протеиновые батончики или спрашиваете про логотипы.

Лифт остановился. Двери открылись на её этаже парковки.

— Удачи, вице-президент, — сказала она и вышла, не оглядываясь.

Он остался в опустевшей кабине, которая понесла его вниз, в свой подземный мир. Провал. Полный, тотальный провал. Она видела сквозь все его неуклюжие попытки. Видела расчёт. И это её злило ещё больше.

Но странное дело. Сегодня, в этот момент провала, его накрыла не досада, а что-то иное. Уважение. Она была сильной. Не сломалась, не поддалась, не приняла его жалкие попытки «исправиться» как искупление. Она требовала чего-то настоящего. Чего-то такого, чего у него, возможно, и не было.

И это требование, вместо того чтобы оттолкнуть, начало вызывать в нём новое, опасное чувство — азарт. Не бизнес-азарт. Личный. Он всегда побеждал там, где можно было просчитать ходы. А здесь — нельзя. Здесь правила писала она. И ему, Хе-Джуну, впервые в жизни предстояло играть на чужом поле. Играть, чтобы не выиграть, а чтобы… быть допущенным к игре.

Он сел в машину, но не завёл мотор. Сидел в темноте и смотрел на вход в метро, куда она скрылась. Его план «неуклюжего наступления» провалился. Требовался новый. Более радикальный. Менее логичный. Возможно, даже отчаянный.

Но для этого ему нужно было понять, чего она хочет на самом деле. И единственный способ это сделать — перестать быть «вице-президентом» хотя бы на мгновение. А кто он тогда будет — он не знал. Это и было самым страшным.

Напряжение росло, как давление в котле. Его «забота» становилась невыносимой. То он «случайно» оказывался рядом, когда она несла тяжёлые папки, и забирал их (она отбивалась, как от назойливой мухи). То оставлял на её столе не протеиновые батончики, а дорогой швейцарский шоколад (он лежал нетронутым, пока его не съела уборщица). Он словно робот, запрограммированный на «ухаживание», но не понимающий ни контекста, ни её отчаяния.

Со Дан чувствовала себя как в клетке с прозрачными стенами. Она могла видеть свободу — свой последний день, уход, новую жизнь. Но между ней и свободой стоял он. Не как угроза, а как навязчивая, неумолимая тень, которая своими неуклюжими жестами только напоминала об унижении его предложения.

В пятницу, за неделю до её финального ухода, случилось то, что должно было случиться. Поздний вечер, офис опустел. Она задержалась, чтобы отправить последние файлы по Сингапуру. Он, как всегда, был в своём кабинете. Когда она наконец выключила компьютер и собралась уходить, из-за его двери донёсся голос:

— Со Дан. На минуту.

Она вошла, ожидая очередного поручения на понедельник. Он стоял у окна, в полумраке, освещённый только светом настольной лампы и неоновым сиянием города за стеклом.

— Заявление я подписал, — сказал он без предисловий. — Официально ваш последний рабочий день — через неделю.

— Я знаю, — тихо ответила она.

— Я хочу, чтобы вы знали… — он обернулся, и его лицо в контрастном свете было резким, почти суровым. — Что я сожалею. Не о том, что пытался вас удержать. О том, как я это сделал.

Она не ответила. Что она могла сказать? «Всё в порядке»? Не было не в порядке.

— Вы были правы, — продолжил он, делая шаг к ней. — Я видел в вас только функцию. И это была моя ошибка. Глубочайшая.

Он стоял теперь так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, запах его кожи, смешанный с ароматом дорогого мыла и чего-то неуловимого, чистого, мужского. Её сердце заколотилось в предчувствии.

— Но теперь я вижу, — его голос стал тише, глубже. — Вижу, как ты поправляешь волосы, когда устаёшь. Как прикусываешь губу, когда сосредоточена. Как твои глаза темнеют, когда ты злишься. Я вижу женщину, Со Дан. И эта женщина… сводит меня с ума.

Его слова не были заученными. Они звучали сыро, с надрывом, будто их вырывали из него клещами. И в этом была страшная, опасная правда.

Он вскочил со стула, обходя стол. Логика не работала. Нужно было сменить тактику.

— И вы не считаете, что между нами могла бы возникнуть… страсть? — фраза прозвучала нелепо, и он это понял по её тут же вздёрнутой брови.

— Между нами? — она рассмеялась коротко, беззвучно. — Вы шутите? Вы же даже не смотрите на меня как на женщину.

Удар был настолько точным и болезненным, что у него перехватило дыхание. Не смотрит как на женщину? Это была самая чудовищная ошибка в его анализе. Он смотрел. Он видел изгиб её шеи, когда она наклонялась над документом. Запоминал, как свет играет в её волосах. Ловил запах её кожи в лифте и чувствовал, как что-то сжимается внизу живота — дикий, нерациональный импульс, который он тут же глушил как помеху. Он смотрел. Просто… не позволял себе видеть.

— Вы ошибаетесь, — прозвучало хрипло.

— О да? — она сделала шаг назад, к двери, её поза выражала полную готовность к бегству. — Покажите хоть одну эмоцию, которая не связана с работой! Злость? Нет, это раздражение от сбоя в системе. Радость? Радость от достижения поставленных целей.. А где желание, Хе-Джун? Где та самая, животная, нелогичная тяга, из-за которой мужчина теряет голову? В вас её нет. Вы — бесчувственный чурбан в дорогом костюме. И я не хочу быть очередным трофеем в вашей коллекции эффективных решений.