И он, предложив брак, предложил ровно противоположное — максимальную эффективность и минимум риска. Он оскорбил не её профессионализм. Он оскорбил её… мечту. Её право на глупость.

Осознание этого было подобно короткому замыканию. Всё его безупречное логическое дерево решений было построено на неверной аксиоме. Он исходил из того, что она, как и он, ценит рациональность превыше всего. Это было ошибкой. Фатальной ошибкой наблюдения.

Он вспомнил её лицо в момент отказа. Не страх, не подобострастие. Гнев. Чистый, яркий, живой гнев. И под ним — боль. Боль, которую он причинил. Новое, чрезвычайно неприятное ощущение присоединилось к дискомфорту в солнечном сплетении — чувство вины.

В его внутреннем лексиконе не было процедуры для обработки «чувства вины». Это был мусорный код, который нужно было удалить. Но он не удалялся.

Он провёл два дня, пытаясь работать. Новый временный секретарь был катастрофой. Кофе был отвратителен. График трещал по швам. Это раздражало, но было решаемо. Нерешаемым было другое — тишина. Не физическая тишина офиса, а та тишина, что воцарилась внутри него после её ухода. Отсутствие её лёгких шагов за дверью, шелеста бумаг, её голоса, чётко докладывающего о проблеме и уже имеющего три варианта решения. Эта тишина была громкой. И в ней звучало эхо её слов: «Я не «ресурс». Я человек».

Чон Сок Чжин, заглянув к нему в первый из этих двух дней, сел в кресло и закурил сигару, игнорируя запрет.

— Ну что, гений? Потерял свой самый ценный процессор? — спросил он без предисловий.

— Она подала заявление об увольнении. Я пытался её удержать, — ответил Хе-Джун, глядя в монитор, на котором цифры не складывались в смысл.

— «Удержать»? Каким, интересно, образом? Предложил стать вице-президентом по завариванию кофе?

— Я предложил ей выйти за меня замуж.

Сок Чжин поперхнулся дымом и разразился таким искренним, продолжительным хохотом, что Хе-Джун впервые за долгое время почувствовал позыв швырнуть в него тяжёлое пресс-папье.

— О боже… О боже вселенной! — выдохнул наконец Сок Чжин, вытирая слёзы. — Ты… ты действительно это сделал! Брак! Как слияние компаний! Хе-Джун, ты гениальный идиот! И, конечно, она послала тебя ко всем чертям?

— Она отказала, — холодно подтвердил Хе-Джун.

— Ещё бы! — Сок Чжин покачал головой, и смех в его глазах сменился почти жалостью. — Друг, ты не понимаешь. Люди — не активы. Их нельзя просто приобрести в стратегических целях. Особенно женщин. Особенно таких, как она. Она десять лет смотрела на тебя, как на бога. А ты посмотрел на неё, как на удобный стул. И предложил этот стул обшить дорогой кожей и поставить в свой кабинет навечно. Это не романтика. Это патология.

— Я предложил стабильность и…

— Заткнись о стабильности, — резко оборвал его Сок Чжин. — Ты предложил ей быть вечной слугой с кольцом на пальце. Ты не влюблён в неё. Ты просто не можешь смириться с тем, что что-то уходит из-под твоего контроля. И теперь твой бедный, перегретый мозг не знает, что делать, потому что столкнулся с чем-то, что нельзя купить, нельзя промоделировать и нельзя заставить работать по твоим правилам. Поздравляю. Ты наконец встретил проблему, которую не можешь решить. Добро пожаловать в человеческий клуб, дурак.

Он ушёл, оставив после себя запах табака и горькую, неудобную правду.

Теперь, стоя в кухне и глядя на её отражение в чёрном стекле окна, Хе-Джун ловил себя на мысли, что Сок Чжин был прав. Не полностью, но прав. Он не мог решить эту «проблему». Потому что это была не проблема. Это была женщина. Со своими правилами, своей болью, своей обидой на него.

Она вошла в кухню. Он обернулся. Увидел её широко раскрытые глаза, бледность, напряжение в плечах. И в нём что-то дрогнуло. Какая-то старая, давно заброшенная программа, отвечающая не за анализ, а за… эмпатию? Он не знал.

«Я не знал, что это так… ранит».

Слова сорвались с его губ сами, прежде чем цензура логики успела их остановить. Это была не стратегия. Это была капитуляция. Признание собственной слепоты.

Он увидел, как она замерла, как в её глазах промелькнуло что-то кроме гнева — шок, недоумение. И тут же, испуганный этой уязвимостью, он натянул обратно привычную маску. Отдал деловое поручение. Ушёл.

Но зерно было посеяно. Он не просто оскорбил её. Он ранил её. И этот факт, этот новый, мучительный параметр в уравнении, не давал ему покоя. Как исправить нанесённый ущерб, если стандартные методы (деньги, статус, логика) были отвергнуты как оскорбление?

Ответа не было. Но впервые за долгие годы Хе-Джун ощущал не раздражение от нерешённой задачи, а тихую, глухую тревогу. И желание. Не приобрести актив. А… понять. Понять, что он сделал не так. И, возможно, научиться делать правильно. Даже если для этого придётся переписать свои собственные базовые алгоритмы.

А это, как он начинал подозревать, будет самой сложной задачей в его жизни. Сложнее любого поглощения, любого кризиса. Потому что битва шла не на внешних рынках, а внутри него самого. И противник был страшный — он сам. Тот самый, что десять лет не видел в женщине у своего стола ничего, кроме эффективного инструмента.

После того утреннего инцидента в кухне Хе-Джун перешёл в режим стратегического планирования. Если традиционные методы управления персоналом не сработали, требовался новый подход. Его мозг, лишённый эмоциональных алгоритмов, начал строить логические цепочки, основанные на её реакции. Она хочет видеть в нём «человека». Значит, ему нужно демонстрировать «человеческие» паттерны поведения. Он составил список.

Вербальная положительная обратная связь. Комплименты.

Невербальные знаки внимания. Взгляд, мимика.

Забота о личных потребностях (не связанных с работой).

Инициация неформального общения.

План был ясен. Исполнение — катастрофично.

На следующее утро, когда она принесла кофе, он, вместо того чтобы взять кружку, задержал на ней взгляд на секунду дольше обычного.

— Вы сегодня… хорошо выглядите, — произнёс он, и фраза прозвучала как зачитанная с листа инструкция по сборке мебели.

Со Дан, уже повернувшаяся к выходу, замерла. Её плечи напряглись. Она медленно обернулась, и в её глазах он прочёл не удовольствие, а настороженность и лёгкую панику.

— Спасибо, — пробормотала она и быстро ретировалась.

Пункт 1: провал. Анализ: возможно, недостаточно эмоциональной окраски. Или неверный контекст.

Он попробовал пункт 2. Во время её доклада по проекту он не сводил с неё глаз, пытаясь изобразить «заинтересованное внимание». Но его привычный аналитический взгляд, которым он просверливал графики и конкурентов, на человека действовал иначе. Она начала запинаться, краснеть, в конце концов опустила глаза в бумаги.

— Вице-президент, я… что-то не так?

— Нет. Всё в порядке. Продолжайте.

Пункт 2: провал. Эффект, обратный ожидаемому. Вывод: необходимо смягчать визуальный контакт.

Пункт 3 был сложнее. Как проявить заботу? Он заметил, что она в обед ест один и тот же лёгкий салат. Нерационально. Организму нужны белки, углеводы. В порыве логической заботы он подошёл к её столу в обеденный перерыв.

— Вы всегда едите это? — спросил он, указывая на контейнер.

Она вздрогнула, чуть не уронив вилку.

— Это… полезно.

— Скучно, — отрезал он, руководствуясь принципом «правда важнее такта». — В организме должен быть баланс. — Он вынул из внутреннего кармана пиджака… протеиновый батончик. Дорогой, из органических компонентов, который он сам использовал после тренировок. Положил его рядом с её контейнером. — Попробуйте. Эффективнее.

Она смотрела на батончик, как на взрывное устройство, потом на него. Её лицо выражало такую смесь недоумения и ужаса, что он почувствовал необъяснимый позыв забрать свой «подарок» обратно.