Я почувствовал, что дверь отворилась, но все мои обычные чувства прямо заявляли мне о том, что все в порядке и волноваться не о чем. Не просто маскировка. Артефакт сокрытия высокого класса. Уровня, достаточного, чтобы полностью подавить ауру живого Артефактора, скрыть тепловое излучение, запах, даже микровибрации воздуха от дыхания.
Без мировой ауры я бы точно пропустил свой последний миг, даже ожидая подвоха
Они парили в полуметре от пола, невидимые, беззвучные, как два сгустка инертной, враждебной пустоты, медленно приближаясь к койке. Двое. Оба на Предании — точную стадию без визора я определить не мог.
Один из невидимых силуэтов, чуть более плотный и грузный, остановился у изголовья. В пространстве на уровне его согнутой в локте руки проступило сквозь пелену артефактного сокрытия холодное свечение. Личный артефакт. Клинок. Короткий, с прямым узким лезвием, лишенным гарды.
Он поднял его двумя руками, как кинжал для добивания, и я почувствовал, как тихий, сжатый, как пружина, манный заряд накапливается на кончике. Цель была очевидна — грудная клетка, чуть левее центра. Сердце.
Разум кричал, что нужно действовать сейчас, пока дистанция не стала нулевой. Инстинкт, отточенный сотнями стычек, приказывал ждать до последнего возможного мига, чтобы действие было безошибочным, а реакция врага — запоздалой. Я доверился инстинкту.
Клинок начал движение вниз — не размашистый удар, а резкий колющий выпад. В тот же миг я призвал щит «Сказание о Марионе». Он материализовался прямо в воздухе, в сантиметре от моей груди.
Клинок со звонким, пронзительным «Дзинь!», неестественно громким в давящей тишине, ударился о внезапно возникшую преграду. Удар пришелся не в центр, а ближе к краю, но щит не дрогнул.
От точки соприкосновения во все стороны разлетелись искры маны. Они осветили на долю секунды два искаженных гримасами лица, проступившие сквозь рассеивающуюся пелену невидимости.
Фальгот, его обычно скучающие глаза были широко раскрыты от шока, пальцы вцепились в рукоять клинка. И второй — Ашгел, которого я знал как тихого, всегда чем-то озабоченного смотрителя лет сорока. Высокий, жилистый, с острыми чертами лица. В его длинных, цепких пальцах тут же появилось легкое копье с тонким, вибрирующим от сдерживаемой энергии острием, готовое к удару.
Шок от неудачи длился меньше времени, чем требуется для моргания. Ашгел, действуя с отработанной слаженностью партнера, тут же атаковал, компенсируя провал Фальгота.
Его копье, словно жало гигантской, разъяренной осы, метнулось не в щит, а в сторону моей головы, в висок, пока я лежал. Острие описывало короткую, смертельную дугу.
Но я уже двигался. Вперед и немного вбок, навстречу траектории копья, сокращая дистанцию. Моя правая рука, сжатая в кулак, несла в себе усиление маной, объем которой, благодаря всем перипетиям, соответствовал Развитию Предания, и ту самую, вмурованную в нее крупицу мировой ауры.
Я не целился в Ашгела, в его корпус или лицо — слишком рискованно, он мог успеть среагировать. Я бил по древку его копья, в точку примерно в трети длины от острия, туда, где импульс от удара обязательно передался бы в руки.
Древко неестественно выгнулось, передав неожиданный импульс прямо в кисти Ашгела. Он издал короткое, резкое «агх!», больше от неожиданности, чем от боли, но его все-таки отбросило назад.
Он врезался в каменную стену рядом с дверью, спина и затылок ударились о выступающую несущую балку с глухим, костяным стуком.
Фальгот, оправившись от изумления, уже заносил клинок для нового удара — на сей раз не колющего, а рубящего, широкого, рассчитанного на то, чтобы пронзить щит сверху вниз или найти обход с фланга. В воздухе запахло озоном от разрядов маны.
У меня не было времени на второй такой же изящный контрудар. Вместо этого я, все еще находясь в низкой стойке после прыжка, вдохнул полной грудью и выкрикнул не громко — крик привлек бы внимание снаружи, — но с той самой гранью отчаяния и железной решимости, которая, как я надеялся, должна была пробиться сквозь их профессиональный, безличный холод:
— Черт возьми, я просто хочу в долю! Вы что, с ума сошли⁈
Мои слова повисли в напряженном воздухе. Понятно, что сами по себе они бы никого не убедили. Но я уже успел продемонстрировать свои навыки, защитившись от их внезапной, подкрепленной артефактом маскировки, атаки, а потом еще и отбросил одного из них в стену.
Было очевидно, что наш бой, если бы перешел в полноценное столкновение Артефакторов Предания, неизбежно привлечет внимание. А внимание этим двоим явно было не нужно, тем более что я даже по ходу боя мог бы начать кричать о драгоценном руднике, а потом и вовсе сбежать через ничем не закрытый зев главного тоннеля.
На фоне этого мое возмущение, подразумевающее готовность к сотрудничеству, несмотря на нападение, было не бессмысленной попыткой спастись, а возможностью для них дать заднюю и уладить дело миром.
Движение Фальгота замерло на полпути. Его взгляд, секунду назад полный холодной ярости и безошибочного расчета, встретился с моим.
Из тени у стены Ашгел, потирая одной рукой затылок, не сводя с меня узких, колючих глаз, но его копье уже не было направлено острием прямо в мое горло.
Шар маны, размером с кулак, родился у меня над ладонью. Я не вкладывал в него ничего, кроме минимального заряда освещения — ровного, тепло-желтого сияния.
Мне этот свет был не нужен — мои золотые глаза видели каждый скол на каменной кладке, каждую морщину на их лицах и в темноте, — но им, обычным Артефакторам, пусть и опытным, требовалось видеть собеседника.
Видеть мои глаза, выражение моего лица, видеть, что я не собираюсь кричать или нападать первым.
Мягкий свет шара разлился по каморке. Он выхватил из мрака Фальгота и Ашгела, застигнутых в момент перехода от боевой ярости к вынужденному перемирию.
Их артефакты сокрытия, судя по всему, полностью деактивировались после первого же столкновения — теперь они были просто двумя смотрителями в простой форме, если не считать оружия и боевой сосредоточенности в позах.
— Ты… — начал Фальгот, и его голос прозвучал хрипло, срываясь на полуслове. Ашгел обменялся с быстрым, мпочти незаметным взглядом. — Ты говорил… о доле, — наконец выдавил Фальгот, его пальцы так сильно сжали рукоять клинка, что костяшки побелели.
— Да, я хочу в долю, — кивнул я. — Немного странно продолжать тот разговор после того как вы попытались провести тихую ликвидацию, но я вас понимаю. На вашем месте я поступил бы также.
Я позволил щиту «Сказание о Марионе» окончательно рассеяться. Рискованный ход, но необходимый для демонстрации доверия, которого не было.
— Ты серьезно? — Ашгел фыркнул, но в его колючем, недоверчивом голосе пробивалась живая нотка профессионального любопытства. — Готов просто забыть, что тебя только что пытались заколоть как свинью во сне?
— Я готов рассматривать этот инцидент как… неудачное, но понятное начало переговорного процесса, — сказал я, слегка склонив голову набок, демонстрируя готовность к диалогу. — Или как тест, который я успешно прошлел. У меня нет ни малейшего желания превращать эту сложность во взаимное гарантированное уничтожение. У меня есть желание заработать, найти свое место под солнцем. А у вас, как я могу судить по масштабам операции, есть работа, которую нужно выполнять, и проблемы, которые нужно решать тихо и эффективно. Так почему бы не сотрудничать?
Фальгот наконец убрал свой клинок. Он тяжело, со свистом выдохнул, и напряжение в его сутулых плечах немного ослабло.
— Ты чертовски спокоен для парня, которого только что чуть не отправили в последний путь, — проворчал он, его взгляд теперь был менее враждебным, более оценивающим.
— Привык к нестандартным ситуациям, — коротко парировал я. — Итак? Вы готовы к переговорам?
Они снова переглянулись.
— Нам… нужно проконсультироваться, — сказал Фальгот после недолгой, тягостной паузы. Его тон стал осторожно-деловым, лишенным прежней угрозы. — Мы не уполномочены принимать решения такого уровня самостоятельно.
