— Десять? Это насмешка! — мои пальцы сжали край прилавка. — Я закупаю у вас практически весь ваш будущий производственный цикл на месяцы вперед! Вы снимаете с себя все риски сбыта! Тридцать процентов — разумная плата за такую гарантию.

— Мои доспехи и без того находят покупателей, — отрезал он. — Медленно, но находят. Цена отражает стоимость материалов, времени и мастерства. Десять процентов.

— Двадцать пять! — я почувствовал, как начинает закипать злость. — Или я пойду к вашим конкурентам!

— Конкуренты не предложат вам того же качества, — он произнес это как констатацию факта, без тени высокомерия. — А без двадцати пяти процентов я просто останусь без прибыли. Десять.

Мы стояли друг напротив друга, словно два барана, упершись лбами в невидимую преграду. Я чувствовал, как жаба снова начинает шевелиться у меня в горле, но теперь ее подпирала ярость. Я не мог уйти без этих доспехов, но и отдать почти четыреста миллиардов, не сломив этого упрямца, было выше моих сил.

— Ладно, — я с силой выдохнул и отступил от прилавка, делая вид, что собираюсь уходить. Но вместо этого я резко повернулся к манекену и язвительно ткнул пальцем в его сторону. — Хорошо, давайте поговорим о качестве! О том самом безупречном качестве! Вот здесь линия маны смещена на миллиметр! Или это дизайнерская задумка? А тут на наруче фокусировочная точка расплылась!

Я шагнул ближе, мои золотые глаза прищурились, выискивая малейшие изъяны.

— И главное! Этот… этот цирковой костюм! Кто вообще в здравом уме наденет на себя такое? Столько вычурных украшений, столько аляповатых деталей! Ни один уважающий себя Артефактор не появится в таком на публике! Это же позорище! За такие деньги я имею право требовать максимальную функциональность, а не шутовской наряд!

Я был в ударе, выплескивая всю свою досаду и раздражение на этот безмолвный манекен. И вот, когда я закончил свою тираду, из-за тяжелой занавески, отделявшей задние помещения лавки, раздался яростный, молодой мужской голос, полный отчаяния и долго копившейся обиды:

— Я ему это уже сто раз говорил!

Занавеска отодвинулась, и из темноты задних помещений вышел мужчина. Он был уже в возрасте, волосы с проседью были собраны в небрежный хвост, а лицо покрывала сеть морщин, говорящих скорее о постоянной сосредоточенности, чем о годах. Он был в простой рабочей робе, испачканной машинным маслом и со следами окалин. Но в первую очередь я обратил внимание не на его одежду и не на лицо.

Мировая аура. Я мысленно чертыхнулся.

И тут мировая аура! Я понимал, что мэйстр, изготовивший настолько прекрасный доспех, должен быть также и высокоранговым Артефактором. Но Эпос? Опять?

Почему, интересно, тогда среди телохранителей гостей Орсанваля не нашлось ни одного Эпоса и я едва не стал зомбированным спящим агентом?

Эх… На самом деле я знал ответ на этот вопрос. Вычитал в том руководстве, что мне передала Шарона.

Эпосы в Роделионе были примерно также редки, как Хроники в малых странах. То есть они были чем-то, вызывающим искреннее почтение и трепет, но не чем-то уникальным и невероятным.

При этом в малых странах довольно у многих аристократов были телохранители-Хроники. И даже сами они, закупив на свои богатства препараты маны, вполне могли пробиться на Хронику, даже не имея особого таланта.

Но в Роделионе телохранителя-Эпоса мог себе позволить лишь кто-то уровня маркиза Шейларона. Да и то на самом деле я сомневался, что тот старик, что меня едва не задушил мировой аурой, был буквально телохранителем, а не каким-то двоюродным дедушкой, решившим таким образом поддержать внука.

Штука была в том, что четыре младших ранга: История, Сказание, Хроника и Предание, — отличались от трех старших рангов не только мировой аурой. На самом деле мировая аура в подавляющим большинстве случаев была лишь следствием реального отличия младших и старших рангов.

Для первых трех прорывов между рангами нужно было лишь сгустить всю ману одного ранга до маны другого ранга. Это было сложно, очень для многих — и вовсе невозможно, но это была техническая сложность.

Прорыв с Предания на Эпос сгущением маны только начинался. Куда важнее был второй этап: Оживление Сюжета.

На каждой стадии ранга Предания Артефактор создавал свой личный артефакт.

Они не были «настоящими», то есть за ними не стояло реальных событий, как за моими «Историей о преданном командире» и «Сказанием о Марионе». Но это и не было важно, ведь пользоваться этими артефактами можно было и так.

До тех пор, пока не приходила пора прорываться на Эпос. Для того, чтобы сделать это, Артефактор должен был «оживить» свои личные артефакты, то есть создать для них полноценные сюжеты, и не просто от балды, а на основании личного опыта, каких-либо важных жизненных переживаний. Те артефакты, которые Оживить не получилось, просто исчезали. Навечно.

Возможно было частично «жульничать». В процессе Оживления Сюжета артефакты сами прорывались на уровень Эпоса и в процессе могли немного менять свойства, так что теоретически было возможно «подогнать» артефакт под конкретный жизненный сюжет. Но у такого жульничества были границы, слишком сильно артефакт измениться не мог.

Для того, чтобы прорваться на Эпос, нужно было Оживить как минимум три артефакта. Если даже этого не вышло — прорваться становилось невозможно. Оживление трех или четырех артефактов называлось низшим, пяти или шести — высшим, семи — абсолютным.

Но как раз тут крылась и проблема. Оживление влияло не только на артефакты, но и на Артефактора. Выбранные сюжеты, по сути воспоминания о каких-то переломных моментах жизни, в разуме Эпоса навсегда запечатлевались с невероятной ясностью и четкостью, их уже невозможно было забыть или как-то исказить со временем, а каждое использование артефакта сопровождалось мысленным возвращением к его сюжету.

Поэтому Эпосы становились в каком-то смысле заложниками избранных сюжетов. Если ты выбирал сюжет о том, как куешь доспехи, то НЕ ковать доспехи ты уже не мог чисто психологически, без этого само твое существование словно бы теряло смысл и это могло привести к депрессиям, а то и к суициду.

Соответственно, чтобы Эпос стал чьим-то телохранителем, он должен был и до становления Эпосом быть телохранителем, и быть им достаточно долго, чтобы Оживить Сюжет о том, как он был телохранителем.

Вот только Эпосы, хотя и не были очень редки, оставались элитой, а тех, кто имел потенциал стать Эпосом, обычно холили и лелеяли даже в императорском роду. Делать таких людей простыми охранниками было не только слишком расточительно, но и в каком-то смысле даже оскорбительно.

Эпос-военный — это пожалуйста, это было довольно частым явлением.

Но воевать и постоянно ходить за кем-то хвостиком, оберегая графских или баронских детей от любых мелких жизненных трудностей — это было совершенно не одно и то же.

И тут уже было невозможно просто взять и переквалифицироваться. Стал Эпосом, воюя — значит будешь воевать и дальше, и будешь искренне кайфовать всю оставшуюся долгую жизнь, но только пока продолжаешь воевать.

Поэтому существовали и не были чем-то удивительным и чудесным Эпосы — кузнецы, Эпосы — пластические хирурги или, например, Эпосы — повара. Это были такие занятия, которые отлично подходили для самовыражения и Оживления Сюжетов.

Но вот Эпосы — официанты, Эпосы — водители или Эпосы — телохранители, то есть те профессии, что предполагали просто услужение и отсутствие личности, самого человека, были не то, чтобы невозможны, но невероятно редки.

Возвращаясь к одобрившему мою претензию к аляповатости доспеха мужчине.

Он остановился передо мной. Сначала его взгляд скользнул по моему лицу, будто считывая мои мысли, а затем перешел на манекен с тем выражением глубокой и давней усталости, которое бывает только у творца, вынужденного наблюдать, как уродуют его детище.

— Я уже сто раз ему это говорил, — повторил он, на этот раз тише, но с той же горечью, обращаясь ко мне, но глядя на своего племянника.