Я видел, как вздымаются в руках белых роб тяжелые алебарды, создающие на конце лезвий полосы чистой, белой энергии.

Никто не собирался использовать простое оружие. Это был акт ритуального, демонстративного уничтожения, яркая иллюстрация превосходства их веры и магии над всей мирской силой Империи.

Головы не полетели с плеч в эффектном кровавом фонтане. Вместо этого шеи осужденных просто испарились на несколько сантиметров в глубину, оставив после себя идеально ровные, обугленные по краям срезы, будто их перерезал гигантский раскаленный луч.

Тела, лишенные поддержки, грузно, нелепо повалились с балкона и камнем рухнули вниз.

Мои пальцы непроизвольно сжались в карманах робы, впиваясь ногтями в ладони. Чертова театральность, но при этом невероятно умный, выверенный ход.

Теперь знатные рода, чьих наследников и представителей только что хладнокровно убили, больше ничто не сдерживало. Их ярость и жажда мести будут слепыми и всепоглощающими.

Они будут требовать немедленного, тотального штурма, невзирая на потери среди оставшихся заложников. Но те дома, что выполнили требования, что уже потеряли свои рынки, свои казино, заплатили эту унизительную цену ради спасения своих людей?

Они станут на пути этой ярости. Зачем им сейчас рисковать жизнями своих оставшихся в заложниках родственников, когда главный, самый тяжелый выкуп уже уплачен? Любая атака неминуемо спровоцирует резню, и все их уступки, все их финансовые и репутационные потери окажутся напрасными.

Инола не просто наказала непокорных. Она мастерски расколола единый фронт осаждающих. Она посеяла семена раздора и взаимных обвинений прямо в сердце имперской знати.

Пока они будут спорить, грызться и интриговать друг против друга, обвиняя одних в слабости и трусости, а других — в безрассудстве и жестокости, ее собственная позиция здесь, внутри осажденного особняка, станет только крепче. Этот внутренний конфликт отвлекал, делил силы и волю противника, лишал их возможности действовать согласованно.

С другой стороны, она сейчас играла с очень опасным огнем. Если ее следующее требование окажется слишком тяжелым или унизительным, то все они могут восстать единым фронтом.

Ярость обманутых и трезвый прагматизм уступчивых могут совпасть, и тогда на нее и ее людей обрушится вся неограниченная мощь разгневанного Роделиона, уже невзирая на жизни оставшихся заложников.

Но, наблюдая за всем этим цирком с холодной жестокостью, я начал понимать истинный, гораздо более масштабный замысел ее плана. Уничтожение рынков и казино? Это был лишь тактический ход, удобный предлог.

Ее главной, стратегической целью с самого начала были не здания и не рабы. Это были мы. Заложники. Она ведь не просто держала нас для шантажа и вымогательства. Она целенаправленно переделывала нас.

Создавала из нас фанатичных, преданных адептов, готовых умереть за ее идею, а еще лучше — жить и нести ее дальше, в самое сердце имперского общества.

Эти промытые, переформатированные мозги, сидящие сейчас в зале, были ее настоящей добычей. Живым, идеологическим оружием, которое она намеревалась выпустить обратно в их же семьи, в их салоны, в их политические круги.

А значит, ее следующее требование, каким бы оно ни было, не будет чрезмерным или самоубийственным. Ей нужен был управляемый, тлеющий конфликт, а не тотальная война на уничтожение.

Так и получилось.

Эхо недавних казней все еще висело в спертом воздухе, смешиваясь с едким запахом гари, известковой пыли и свежей крови. Инола, стоя на том же месте у входа в свой покой, смотрела на нас, и в ее бледном, истощенном лице читалась не печаль или сожаление, а холодное, почти апатичное принятие жестокой необходимости.

— Их смерть была напрасной жертвой гордыни, — произнесла она, и ее голос, на удивление лишенный привычного гипнотического напора, зазвучал просто устало и глухо. — Они могли бы обрести истину и очищение, но предпочли путь обмана и лицемерия. У меня не оставалось иного выбора. Насилие — это тяжкий грех, но порой это единственный язык, который доходит до сознания, погрязшего в трясине скверны.

Она сделала короткую, тягучую паузу, давая этим страшным словам просочиться в сознание ошеломленных заложников.

— И чтобы положить конец дальнейшему, ненужному кровопролитию, я выдвигаю следующее и, подчеркиваю, последнее требование. Я требую личных, прямых переговоров. Не с военачальниками, не с придворными чиновниками. Я буду говорить только с кем-то из непосредственных представителей императорской фамилии Роделиона. С принцем, принцессой… с кем-то, чье слово имеет абсолютный вес, не оспариваемый мелкими амбициями местных аристократов. На организацию такой встречи у вас есть также ровно трое суток.

С этими словами она резко развернулась и ушла обратно в свою комнату, оставив нас в нарастающих вечерних сумерках и в давящей тишине. Ее требование висело в воздухе — дерзкое, но при этом логичное и не ведущее к немедленному тотальному разрушению.

До глубокой ночи ничего не происходило. Белые тени стояли на своих постах у выходов, а я сидел, изображая глубокую сосредоточенность. Я ждал, ожидая каждую секунду, что вот-вот дверь откроется и начнется новый этап индивидуальной промывки мозгов.

Что Инола, восстановив часть сил, примется за оставшихся необработанных заложников. Но вызовов так и не последовало.

Когда наступили ночные часы, а в зале так и не появилось ни одного белого капюшона с целью кого-то увести, я наконец понял, что момент для следующего шага настал.

Тишина и бездействие с их стороны были для меня сейчас опаснее любой проповеди. Мой самодельный авторитет нуждался в постоянной подпитке, иначе он мог начать испаряться.

Я медленно, с видом человека, несущего великое откровение, снова поднялся на свой импровизированный алтарь из груды обломков.

— Братья! Сестры! — мой голос намеренно сорвался на напряженный, полный ложного благоговения шепот. — Эта тишина — не отдых, а еще одно, самое строгое испытание! Небеса проверяют, способны ли мы самостоятельно гореть их священным огнем, без подпитки извне!

К мне снова потянулись, жадно ловя каждое мое слово, как манну небесную. Их глаза, пустые и безусловно преданные, были идеальной, податливой аудиторией для моего нарастающего безумия.

— Мы отреклись от своих богатств! От городов! От ремесел! — я воздел руки к потемневшему потолку, изображая религиозный экстаз. — Но достаточно ли этого, спрашиваю я вас? Подумайте! Наше собственное тело… эта бренная, греховная оболочка… оно все еще тянется к низменным удовольствиям! К теплу! К насыщению! К самому существованию!

Я видел, как они замирают, их воспаленное сознание с трудом пыталось ухватить суть моей новой, еще более радикальной идеи.

— Еда… — прошептал я с подобающим ужасом и отвращением. — Эта простая, серая каша… разве она не доставляет нам минутную, физическую радость сытости? Разве не грешно ощущать это тепло в желудке, когда другие, быть может, в этот самый миг голодают? Разве сама потребность в пище — не последняя и самая крепкая цепь, приковывающая нас к миру плоти и материи? Не есть ли высшая, конечная форма очищения — добровольно отказаться от самой жизни, чтобы наш дух, наконец, обрел абсолютную свободу и воспарил в Высшую Сферу, не отягощенный уже ничем?

Теперь я нес не просто алогичный бред, а абсолютную, самоубийственную чушь, но они слушали, раскрыв рты, их мозги, полностью лишенные критического фильтра, с готовностью воспринимали это как следующее, закономерное откровение. На их бледных лицах я видел, как борются легкое недоумение и привычка слепого, мгновенного принятия любой исходящей от «пророка» идеи.

Именно в этот момент, продолжая вещать с видом одержимого, я бросил быстрый, оценивающий взгляд по периметру зала, проверяя расположение стражей. Белых роб нигде внутри не было видно.

После первого дня, когда сторожить обращенных стало не нужно, они начали сторожить нас снаружи зала, охраняя внешний периметр, но не следя за каждым нашим словом и движением внутри самого зала. Пространство вокруг меня, заполненное фанатиками, принадлежало им. А значит, в какой-то степени, и мне.