— Вот и вся наука, барин. Житейская мудрость.

Француз молчал. Он сверлил меня взглядом, видя перед собой грязного, вонючего мужика, несущего околесицу про брагу и кишки. Но инженер внутри него сопротивлялся. Логика моих решений — расширительный бак на чердаке, конвекционные экраны, этот клапан — была слишком изящной, слишком системной для метода «тыка». Это почерк мастера.

— В животе… — медленно повторил Дюпре, катая слово на языке. — Возможно. Аналогия… допустимая.

Он сделал шаг назад, не отводя глаз.

— Но ты слишком умен для слуги, Гришка. Твои руки… — кивок на мои пальцы, длинные, с характерной мозолью от карандаша на среднем, которую я не успел свести. — Они помнят работу тоньше, чем лопата и вожжи. Ты держишь ключ не как молоток, а как перо.

Сердце пропустило удар. Спрятав руки за спину и сцепив их в замок, я зачастил:

— Так я ж, барин, игрушки резал. Деревянные. Для детишек. Свистульки там, лошадки… Вот и наловчился. Рука набита.

Дюпре усмехнулся. Холодно, неприятно.

— Игрушки… Ну-ну.

Развернувшись на каблуках — резко, по-военному, — он направился к освещенному входу в Магистрат. Но у самых дверей обернулся:

— Я буду присматривать за твоими… игрушками, Гришка. Очень внимательно. И за твоими руками тоже.

Оставшись один в темноте, под гудение котла, я перестал чувствовать холод.

Я посмотрел на свои черные от сажи руки. Мозоль на пальце казалась клеймом.

— Ну что, инженер Смирнов, — прошептал я в ледяную пустоту. — Кажется, игра переходит на новый уровень.

Затянув последний болт на клапане, я вытер руки ветошью и побрел к костру, где солдаты хлебали кашу. На физиономии расплылась улыбка. Эх, Анри, вот ты удивишься, если разнюхаешь правду…

За Черниговом цивилизация закончилась. Началась ледяная пустошь под свинцовой крышкой неба. Спрессованный ветрами наст держал как бетон — ни дорог, ни вешек, ни ориентиров, все скрыто под метром снега. Швейцарцев мы оставили в городе: контракт у них заканчивался через месяц, и тащить наемников в этот морозильник смысла не было.

В эту белую стену колонна вгрызалась с тупым упорством обреченных. Лошади выдыхались через версту: проваливались, ломали ноги о скрытые коряги и хрипели, мгновенно покрываясь ледяной коркой. Люди, наваливаясь плечами на повозки, матерились так, что воздух должен был плавиться, но снег под сапогами только визжал, как пенопласт по стеклу.

Семь уцелевших «Бурлаков» тоже сдавали. Эти машины строили для грязи, а не для полярного марш-броска. Пробивая колею в одиночку, каждый тягач жрал топливо с чудовищной скоростью, по сути — отапливал улицу. Кочегары, черные и злые, едва успевали кидать дрова, а запасы таяли. Разобранные избы кончались, вокруг же — только промерзшая степь да редкий лес, звенящий от мороза, как чугун.

Съежившись на запятках меншиковских саней, я наблюдал, как головная машина превращает энергию пара в бесполезную пробуксовку. Она ревела, плевалась сажей, но ползла со скоростью паралитика. Идущие следом просто месили уже разбитую колею, вместо того чтобы использовать инерцию. Мы топтались на месте, сжигая ресурс.

— Встанем, Петр Алексеич, — просипел возникший рядом Орлов. На усах полковника висели сосульки, но взгляд был трезвым и жестким. Он знал, кто прячется под личиной денщика. — Кони дохнут, котлы пустые. До Смоленска не дойдем, здесь ляжем.

Василь был кремень, но даже его проняло.

— Не ляжем, — буркнул я, стараясь не шевелить задубевшими губами. — Организовано все через задницу. Силу распыляем.

— Куда ж еще организованней? Вперед идем.

— А надо — в связке. Вспомни бурлаков на Волге. Они не тянут кто куда, а идут в ногу, цугом. Вот и баржа идет ровно. А мы? Каждый сам себе дорогу пашет.

Орлов нахмурился, соображая.

— И чего делать? — спросил он уже конкретно.

— Шепни Данилычу. Сцепить их надо. Всех. В один состав. Первый — самый мощный, с исправным котлом — будет ледоколом. Ему на морду отвал, как плуг, только шире. Остальные — строго в затылок. Между ними — сани на жесткой сцепке. Получится поезд. Головной пробивает и трамбует, остальные толкают, идя уже по твердому.

Через час лагерь стоял на ушах. Меншиков, моментально ухватив выгоду (и привычно забыв про автора идеи), раздавал пинки и указания. К первому «Бурлаку» прилаживали самодельный таран. Сварки нет, так что работали болтами, заклепками и кувалдой. На отвал пошли дубовые ворота какой-то усадьбы, обшитые железом. Выглядело жутко, зато надежно.

Сцепка стала отдельной задачей. Цепей не хватало, пришлось валить сосны и делать из них жесткие тяги-водила. Кузнецы, грея воздух отборным матом, ковали хомуты, стягивая бревна с крюками машин.

Я крутился рядом, подавал ключи и старательно изображал «Гришку» — сметливого мужика, который вечно лезет с советами. Нартов, мокрый от пота на морозе, метался между машинами, проверяя узлы. Для него я был просто наглым слугой.

— Андрей Константинович! — крикнул я, когда он пробегал мимо. — Барин!

Нартов затормозил, глядя сквозь меня:

— Чего тебе? Брысь под лавку.

— Да я спросить… — я по-деревенски скомкал шапку. — А задним-то машинам полегче будет? Задаром поедут?

— Как задаром? — рыкнул механик. — Они груз тащат!

— Ну так они ж по следу пойдут, по твердому. Им бы не просто катиться, а подпирать. Толкать, значит. Чтоб первому пупок не надорвать. Ежели они все разом навалятся… как мужики телегу из грязи: «Раз-два, взяли!».

Нартов замер. В красных от бессонницы глазах механика промелькнуло озарение. Грязный мужик в тулупе перестал существовать — Андрей Константинович уже просчитывал в уме распределение нагрузок.

— Синхронизация… — пробормотал он. — Суммирование тягового усилия… Черт возьми, точно! Задние на полном ходу дадут избыточный толкающий момент!

Он хлопнул меня по плечу, оставив мазутное пятно:

— А ты не дурак, Гришка! Хоть и рожа глупая.

Чего? Совсем сдурел? Я аж дар речи потерял.

Развернувшись, он заорал на подчиненных:

— Слушать команду! Трогаемся только по гудку головного! Как первый свистнет — всем полный ход! Регуляторы на максимум! Работаем как единый механизм! Давление держать! Кто сцепку порвет — лично в топку засуну!

К полудню монстр был готов. Зрелище внушительное: семь дымящих чудовищ, связанных бревнами и железом в единую цепь, выстроились на снегу. Между ними, как вагоны, вцепили перегруженные сани. В одном из таких «вагонов», утепленном войлоком и шкурами, ехали Анна и Жаннет. Внутри тепло — систему парового отопления я проверил лично. Меншиков позаботился о своей даме, я — о своей.

Петр, возвышавшийся на облучке своего возка, рубанул воздух меховой рукавицей:

— С Богом! Трогай!

Головной «Бурлак» выплюнул в небо столб пара и длинный, вибрирующий гудок, стряхнувший иней с ближайших елей. С задержкой в долю секунды отозвались остальные шесть машин. Рев двигателей вошел в резонанс, сливаясь в низкий, утробный гул, от которого завибрировала земля.

Состав дернулся, выбирая зазоры. Бревна-тяги натянулись со стоном корабельных снастей. Головная машина, взревев, врезала самодельный отвал в наст, но вместо привычной пробуксовки получила мощный пинок под зад. Шесть ведомых тягачей, идущих по уже пробитой колее, суммировали крутящий момент, проталкивая лидера сквозь сугроб. Ударная нагрузка распределилась по цепи, и стальная гусеница, крякнув всеми сочленениями, поползла вперед.

Мы пошли.

Никакого чуда — чистая механика. Снежная целина, час назад казавшаяся непреодолимой стеной, теперь покорно ложилась под гусеницы. Скорость выросла втрое. Расход дров упал: котлам задних машин больше не требовалось работать на разрыв аорты, они просто поддерживали инерцию многотонной массы.

Устроившись на крыше одного из фургонов, я наблюдал за ритмичным ходом нашего стального каравана. Первый в мире снегоходный поезд утюжил польскую глушь в начале восемнадцатого века. Анри Дюпре, устроившийся в теплом возке за третьим тягачом, наверняка сейчас строчит в путевом дневнике. Пишет о русских варварах, интуитивно нащупавших законы Ньютона, до которых Парижская академия дорастет лет через пятьдесят. О том, что нужда здесь заменяет высшую математику.