На синем бархате кафтана, там, где секунду назад билась жизнь, зияла черная, опаленная дыра. Ткань вокруг мгновенно потемнела.

Медленно, с трудом повернув голову, он посмотрел на отца. В широко раскрытых глазах плескалось безграничное, детское удивление. Так смотрит ребенок, которого ударили вместо обещанного подарка.

— Папа… — шепот окрасился алым на губах.

Тело упало на паркет со страшным звуком, от которого содрогнулся пол.

Крик Изабеллы разорвал воздух вокруг. Звериный вой зверя.

Вскочивший с трона Петр застыл соляным столбом, протянув руку к пустоте. Лицо — мел, губы — пепел.

— Алешка! — хрип умирающего зверя.

Он смотрел на сына, распластанного в луже света, и его реальность рассыпалась в прах. Наследник. Надежда. Кровь. Мертв.

Я стоял, оглушенный. Мозг отказывался принимать данные. Ошибка. Сбой. Мы же победили. Мы переписали историю. Неужели судьбу нельзя обмануть?

Зал превратился в бедлам. Визг женщин, звон клинков. Царь перемахнул через стол, сбивая посуду, и упал на колени рядом с сыном. Ушаков с гвардейцами уже вязали стрелка, впечатывая его лицом в паркет, но мне было плевать на исполнителя.

Падая рядом с Алексеем, я начал рассматривать его. Лежит на спине, глаза закрыты, лицо белое. Дыхания нет.

Петр трясущимися руками рвал на нем кафтан, пуговицы дробью стучали по полу.

— Лекаря! — хрипел он. — Лекаря сюда, мать вашу!

Вдруг грудь царевича судорожно дернулась, втягивая воздух. Веки дрогнули. Стон боли вырвался наружу, рука схватилась за ушибленное место. Удар был страшным, ребра наверняка всмятку, но сердце работало.

Поморщившись, Алексей приподнялся на локтях. Мутный взгляд сфокусировался на мне, рука потянулась к ране. Через мгновение он повернулся ко мне.

— Прости, Учитель, — прошептал он, и губы тронула слабая, виноватая улыбка. — Подарок… испортил. Дырку сделал.

Я помог распахнуть одежду. Пробитый жилет. Рубаха.

Крови нет. Ни капли.

Как так? Пуля должна была пробить грудную клетку. Куда делась кинетическая энергия?

Алексей с кряхтением вытащил из внутреннего кармана толстую тетрадь в кожаном переплете. Дневник. Очень знакомый.

В центре обложки дымилась рваная, черная воронка. Кожа обуглилась, страницы смяты чудовищным давлением.

Дрожащие пальцы откинули обложку. Свинец прошил бумагу, прошел сквозь мои мысли, сквозь формулы.

И застрял.

На последней странице расплющенный свинцовый гриб уперся в твердую заднюю побложку. Сопротивление материала оказалось выше убойной силы. Пуля не дошла до тела.

— Живой… — выдохнул Петр, хватая руку сына и прижимая к губам. — Живой, родной!

Я смотрел на пробитый дневник, на сплющенный кусочек смерти. Ирония судьбы высшей пробы. Знания — сила. В буквальном смысле. Броня из идей.

Петр, все еще стоя на коленях, перевел взгляд на изувеченную книгу. Увидел почерк. Чертежи. Узнал руку «покойного» друга.

Медленно, с трудом, он поднял на меня глаза, полные мистического ужаса и благодарностью.

— И даже тут, — прошептал он, — даже с того света… Смирнов спас Отечество.

Сквозь плотный бархат штор в покои наследника просачивался серый свет, придавая лицам присутствующих землистый оттенок. На высокой перине, укрытый стеганым одеялом, Алексей напоминал восковую фигуру: кожа белее полотна, под глазами — угольные тени. Грудная клетка вздымалась с пугающим свистом, превращая каждый вдох в битву за кислород. Чудовищная кинетическая энергия пули, погашенная книгой, все же сделала свое дело: вероятная трещина в грудине превращала малейшее движение в изощренную пытку.

Рядом, несгибаемая, словно часовой на посту, дежурила Изабелла. Покрасневшие от бессонницы глаза контрастировали с идеально прямой спиной. Меняя компрессы и подавая воду, она жестко оттесняла охающих лекарей с их пиявками и ланцетами. Даже Меншиков, заглянув утром, спасовал перед её тихим, но непререкаемым авторитетом.

У изножья кровати собрался «малый совет»: Петр, я, Данилыч и Ушаков.

Царь постарел за одну ночь на десятилетие. Ссутулившись и побелев костяшками пальцев на рукояти дубинки, он сверлил сына взглядом, полным такой черной тоски, что по моей спине пробежал холодок. Только вернув наследника, он едва не лишился его вновь.

— Андрей Иванович, — глухой голос Петра нарушил тишину. — Докладывай.

Шагнув вперед, Ушаков обозначил поклон. Несмотря на бессонную ночь в казематах и вчерашний, пропитанный железом и сыростью мундир, начальник Тайной канцелярии выглядел пугающе свежим.

— Дышит, Государь. Пока.

— Как звать?

— Поручик Муромцев. Худородный дворянин, три года в полку. Служебная характеристика безупречная: хмельного в рот не берет, карты обходит стороной. Тихий.

— Зачем? Кто надоумил? Откуда деньги?

Ушаков отрицательно качнул головой.

— Хранит молчание, Ваше Величество.

— Плохо старались! — рык Петра заставил раненого поморщиться. — Жалели, значит! Вывернуть наизнанку! Пусть имя матери забудет, лишь бы назвал того, кто приказал!

— Жалость нам неведома, Государь, — ровным тоном парировал Ушаков. — Мастера у меня высшей пробы. Иной бы на первом вывихе соловьем залился. Этот же… терпит. Инако. Фанатик впадает в экстаз от боли, этот же сохраняет рассудок, осознавая свою участь.

— Какую участь?

— Ищет смерти, Петр Алексеевич. Намеренно провоцирует палача на смертельный удар. Им движет ужас, только источник этого страха находится за пределами наших казематов.

— Кого же он боится?

— Того, кто приказал убить Наследника. Пьяный угар или обида за стриженую бороду выглядят иначе. Здесь мы видим работу. Идя на убийство, он заранее списал себя в расход.

Тихий стон сорвался с губ Алексея. Изабелла мгновенно сменила влажную ткань на его лбу.

— Отец… — свистящий шепот едва долетел до нас.

Мы синхронно подались вперед.

— Оставь… — выдавил царевич. — Сохрани ему жизнь.

— Алешка, ты в бреду? — Петр метнулся к изголовью. — Он же тебя…

— Знаю. Он — ниточка. Оборвешь — упустишь клубок.

Скрученный приступом кашля, Алексей переждал спазм, гримасничая от боли. Вчера, после покушения он лучше выглядел.

— Молчание… подтверждает… наличие силы. За его спиной стоит нечто большее. Не боярский заговор. Сеть.

Взгляд царевича сфокусировался на Ушакове.

— Андрей Иванович… убери заплечных дел мастеров. Оставь его. В тишине. В темноте. Голодовка. Лишение сна. Физическое воздействие прекратить. Пусть решит, что мы… потеряли интерес. Или узнали всё.

Взор Алексея переместился на меня.

— Ты… найди источник оружия. Пистолет. Чужой. Слишком… совершенный механизм.

— Найду, Алеша, — твердо пообещал я.

— Ищите, — прошептал он, смежая веки. — Ищите крысу. Она дышит нам в затылок.

Петр, тяжело дыша, навис над сыном, затем резко развернулся к главному дознавателю.

— Слышал Наместника? Палачей — вон. Сдохнет Муромцев сам — ляжешь рядом. Головой отвечаешь.

— Будет исполнено, Государь.

— И последнее. — Царский взгляд полоснул по нам, словно бритва. — С сего момента доверие отменяется. Охрану утроить. О любой мелочи — немедленный доклад. В собственном доме приходится держать круговую оборону.

Алексей приподнялся на локтях. Каждый вдох отдавался под ребрами тяжелым молотом, однако умирать наследник явно не планировал. Книга, принявшая на себя кинетический удар, спасла жизнь, обменяв ее на обширную гематому фиолетового цвета. Кости, похоже, уцелели, возможна есть трещина. А вот душевное равновесие царевича хромало. В нем клокотала ярость на всю эту решетчатую охрану.

— Бумагу, — потребовал он сиплым голосом. — И писаря.

Изабелла мгновенно подала письменные принадлежности, но перо в дрожащих пальцах плясало. Отбросив попытки писать, Алексей вперил взгляд в отца, меряющего шагами комнату.